Юрий Тешкин - Полковник

Ворох чувств вперемешку, мешающих одно другому, обгоняющих одно другое, перепрыгивающих друг через друга. И все острые, яркие, и все до конца не выраженные, и нет ни времени, ни желания вникать в них. От яркой солнечности одних чувств хочется просто чихнуть с удовольствием. А от других — так ей легко и грустно, что хочется просто где-то одной бродить, встречного щенка за ухом потрепать, погладить белую кошку на заборе… Ах, этот забор вокруг дома отдыха, где работает мать! Забор, переходящий в ветвистое, раскачивающееся дерево, в мир ветряной, воздушный, затемненный, мир солнечного хлорофилла. Очень сильно в это время вместе с непонятностью ощущение своей обособленности и какой-то надвзрослости, каких-то совсем не детских основ.

К Надежде Алексеевне в это время часто приходит Роман Сергеевич — огромный, неторопливый, надежный. Несомненно, привлекательной надежностью веяло от его сильной фигуры, больших, неуклюжих рук, доброй улыбки, широкого, слегка изрытого оспой лица, волос, зачесанных назад. От дыхания, от глаз его, от всего — как сидел, разговаривал, как руку осторожно клал Рае на лоб, когда она болела. Роман Сергеевич делал маме предложение стать его женой, Надежда Алексеевна не соглашалась. Через какое-то время Роман Сергеевич опять приезжал. Тесную комнату почти целиком заполняла его фигура. Он двигался боком, стараясь ничего не разбить, улыбался по-детски, с ямочками на щеках, и, как ни старался умерить свой голос, комната наполнялась добродушно рокочущим с мягкими перекатами голосом: «О-о… а-а… у-у…» Было немножко похоже на то, что сильный человек без усилия постукивает-перекатывает только что вынутые из ручья валунчики среднего размера. Роман Сергеевич опять делал предложение маме, Надежда Алексеевна ссылалась на дочь, на то, на се… А Рая лежала с легким гриппом и до того любила Романа Сергеевича, до того ей хорошо было оттого, что он рядом, до того ревновала его к маме — они сидели довольно близко на диване, — что слезы временами сами катились по ее лицу, ей казалось, что на сердце лежит раскаленный и тяжелый-тяжелый камень. Роман Сергеевич видел это, срывался к ней с дивана: «Голова? Болит сильно?» Рая кивала в ответ, страшась своей непонятной ревности, нежности, слезы мешали говорить ей, она кивала и жмурилась от счастья — огромная теплая рука уже опускалась на ее лоб, становилось тепло, спокойно, словно она уже была на теплой печке… Но как ни уговаривала Рая маму согласиться, та отказывала Роману Сергеевичу раз за разом. А потом он перестал приезжать.

Для полноты картины надо сказать несколько слов и о занятиях музыкой. Вернее, о том, что было связано с Агнией Григорьевной — ее учительницей музыки.

Агния Григорьевна была человеком страстным и в то же время суховато-замкнутым, у нее были поджаты не только губы, вся она была поджатой. С нею рядом было особенно заметным светящееся Раино лицо. Агния Григорьевна, если разобраться, и сама была светлой масти, что-то между шатенкой и блондинкой, но словно бы чем-то присыпанная, словно вобравшая в себя все, что только можно — все прошлые честолюбивые мечты, стремления, да всю прошлую жизнь вместе со светлой мастью. Она говорит ровным голосом:

— Еще раз… но теперь правильно, ну… вот так.

У Раи способности. Агния Григорьевна только что закончила консерваторию и считалась перспективным преподавателем. Она бы, разумеется, хотела быть исполнителем, но и перспективный преподаватель это тоже много. У нее волосы гладко зачесаны и стянуты сзади в тугой узел, лицо волевое, решительное, немного всегда обиженное. Но это оттого, что у Агнии Григорьевны неправильный закус зубов. Лицо от этого кажется немного надутым, верхние зубы немного длиннее, особенно два клыка по бокам, так называемых глазных зуба. Поэтому Агния Григорьевна редко улыбается, а смеется так вообще раз в году, если уж что-то ее неожиданно слишком рассмешит. Но тут же резко оборвет себя и плотно рот закроет. Она была резковата в движениях, быстра, говорила и страстно и неразборчиво одновременно, особенно когда отчитывала за невыученный урок. Любимым героем ее была Татьяна из «Евгения Онегина», она любила читать наизусть эту главу — особенно с чувством у нее получались слова: «Но я другому отдана и буду век ему верна!» После этого Агния Григорьевна вся вспыхивала, сжимала тонкие губы и вызывающе глядела всем в лицо, словно ждала возражения. Время, ей казалось, вокруг такое, что Татьяна должна быть всем смешна… Поговорив с Надеждой Алексеевной, она назначила Рае дополнительные уроки — уже дома у себя, в комнате, где в полстены висела картина маслом: Агния Григорьевна девочкой играет на фортепьяно Бетховена. Тут же появлялась ее мама, высоченная старуха, не выпускающая изо рта папирос с астматолом, вся в суставном ревматизме, в шишках, выпуклостях, и одновременно веселым и страшным басом рокотала: «Моя Аггочка-а! Во-от мо-оя Аг-гочка-а играет на фортепьяно… Моя Аг-гочка-а по двенадцать часов занималась. А если у моей Аг-гочки хоть что-нибудь не получалось, тогда она играла всю ночь!! Но чтобы моя Аг-гочка пошла на урок с невыполненным заданием — ни-ког-да-а!!!»