Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

– Вот и Галенька приехала! – послышался за дверями, следом за звонком, веселый и громкий голос. Дверь распахнулась.

– Явился, сибиряк! Молодец!

И уже с первых слов, с первых движений, когда ему по-домашнему подвинули тапки и взяли из рук портфель, когда по-свойски подтолкнули в комнату из прихожей, сразу исчезли растерянность и волнение. Здесь жили простые, хорошие люди – это становилось понятно сразу, потому что не было никакой натянутости ни в их улыбках, ни в словах.

– Здесь вот наша Тамарочка и живет, – улыбаясь, проговорила Галина Владимировна. Она говорила тихо, с перерывами после каждого слова, но все, что она говорила, надолго запоминалось. Наверное, настоящие подруги и должны быть такими – ничуть не похожими одна на другую. Галина Владимировна – худенькая, седенькая, а Тамара Алексеевна – полная, черноволосая, с яркими, до сих пор озорными, несмотря на возраст, глазами. Она была невысокого роста, подвижна, говорлива, и любое дело само собой ладилось в ее руках.

– Давайте на обед навалимся, дружно, по-солдатски. Уйму народа сегодня кормить придется. Ты уж, Андрюша, потерпи, берись открывать консервы. Наш разъединственный мужик еще лекцию читает.

Пока Андрей открывал на кухне банки, Тамара Алексеевна успела его обо всем расспросить, то и дело незаметно вставляя свое любимое, как заметил Андрей, слово:

– Жена в школе работает? Так это же прекрасно! В университете учишься? Прекрасно!

Галина Владимировна, помешивая что-то в кастрюле, сбоку смотрела на Андрея, она с самого вокзала не спускала с него взгляда и тихо, печально улыбалась, любуясь им.

Расспросы прервал звонок. В кухню вошел мужчина, обвешанный сетками, как старому знакомому, кивнул Андрею и пожаловался:

– Две женщины в одном доме – это слишком много и опасно. Потому что единственный мужчина может превратиться в ишака.

– Первый шаг к этому ты уже сделал, кричишь на нас, как то самое животное.

– Могу я хоть как-то защищаться?

Видно было, что они часто так шутили друг над другом и все втроем бесконечно любили друг друга.

– Завьялов, – освободившись от сеток, мужчина подал руку, сухую и жилистую.

Снова позвонили в дверь. В прихожей заокал волжский говорок:

– Говорят, тут какие-то особые личности собираются, проверить бы надо…

Звонок не умолкал до самого вечера. Собралось девять человек, и каждого встречали шутками, смехом. Не было ни бурных объятий, ни слез, словно собравшиеся боялись раньше времени прикасаться к тому, ради чего они приехали.

Стульев не хватило, и Андрею с Завьяловым пришлось устроиться на подоконнике. Андрей сверху смотрел на застолье, на почти сплошь седые головы, на блеск орденов и медалей на гражданских пиджаках и платьях и остро, до спазм в горле, жалел, что здесь, на законном месте, не сидит отец.

Первой поднялась худенькая Галина Владимировна.

– Ребята, мы разыскали нашего Егора Агарина. Но опоздали. Вместо него приехал сын, Андрей Егорович Агарин. И поэтому первый тост – в память Егора. А потом мы расскажем сыну, каким солдатом был его отец.

Андрей в детстве часто просил отца, чтобы тот ему рассказал о войне, но старший Агарин больше отнекивался, а если и находило на него иногда желание, то рассказы были совсем не такие, каких ждал Андрей. Не было в них ни пальбы, ни убегающих немцев, ни яростных атак, а было – и это глубоко разочаровывало мальчишку – до обидного негероическое. Примерно такое:

– Помню, нас вши заедать стали, ну прямо поедом ели, хоть реви в голос. Так что делали – бочку из-под бензина приспособим, раскочегарим докрасна, от так вот ошкур выворачиваем и по железу, они только – тррр, прям как из пулемета…

И еще помнится: по радио передавали прямой репортаж с дальневосточной границы; короткие всплески автоматных очередей, взрывы, гул боя. Отец сидит на ящике, застланном вышитой накидкой, вжимается спиной в бок печки, вздрагивает всем телом и, закусив губу, смотрит перед собой остановившимися глазами. Стыдно теперь становится, но Андрей, тогда еще восторженный мальчишка-школьник – «во, наши дают!» – недоумевал, за что отец получил столько наград, если даже по радио боится выстрелов. Надо было пожить, повзрослеть и поумнеть, чтобы понять состояние отца, слышавшего выстрелы и знавшего, как жутко целятся стволы автоматов, очередями изрыгающие смерть…

А теперь об отце рассказывали те, кто был рядом с ним на высоте сто пятьдесят, рассказывали со слезами, с гроханьем кулаков по столу и с непроходящей болью. Рассказывали о том, как он ринулся к окопу, к которому уже подходили немцы, чтобы вытащить раненую Галеньку Веселову. Вытащил из-под самого носа у фашистов, под шквальным огнем. Рассказывали, как врукопашную отбивался от наседающих немецких автоматчиков. Рассказывали о том, что он был для некоторых из них, тогда еще совсем зеленых, старшим. Много нового узнал об отце Андрей в этот вечер.