Юрий Купер - Сфумато

Цветные и черно-белые фотографии Стриженова, Ланового, Бондарчука, короче, всей мужской элиты современного советского кинематографа, смотрели на нас со стен.

– Здоро́во! – сказали девушки хором.

Я поискал глазами Веру. Она притулилась на кровати в том же грязно-оранжевом платье.

Над ее кроватью висел портрет серьезного еще не совсем облысевшего Миши Козакова того периода, когда он играл Гамлета.

Я вспомнил его, только что женившегося, рука об руку со своей женой. Миша, в новом клубном пиджаке с гравированными металлическими пуговицами, обнимал ее, хвастаясь: «Она действительно умница, говорит по-английски».

– Хорошо, чего ждем? Давайте начинать! – потребовала Роза.

В конце концов все расселись.

– Верка, чего ты не наливаешь своим ребятам? Если ты не будешь о них заботиться, они не будут с тобой спать. – Черноволосая женщина заботливо улыбнулась. Металлические коронки у нее во рту злобно поблескивали.

Компания рассмеялась.

– Хорошо, Роза, посмотрим, будем ли мы жить при коммунизме! – Брюнетка, кажется, взяла на себя роль тамады. – Будем! – и опрокинула в себя полстакана водки.

Мы все последовали ее примеру.

Верка положила шпроты на кусок черного хлеба и передала мне бутерброд, сочащийся маслом.

– Ешь, не стесняйся.

Роза грустно жевала бутерброд, видимо, все еще думая о Витьке и переживая серьезность разрыва. Причина ее печали сидела напротив, приканчивая второй бутерброд. После нескольких стаканов они решили покурить.

– Давайте возьмем в зубы, – предложила веснушчатая.

Мы с Кириллом достали московские сигареты. Девушки, как саранча, накинулись на них. Комната наполнилась дымом и пьяной болтовней.

– Варь, может, споешь? – попросила Роза сильно напудренную женщину с темно-красным ртом.

Ту не нужно было долго упрашивать. Она взяла гитару и начала петь странным скрипучим голосом:

Один куплет следовал за другим. Очередной был о преимуществах брака с доктором.

Песня казалась бесконечной. Перечислив все перспективные профессии, Варя оборвала песню простым аккордом. Отдышавшись, она ждала следующей просьбы.

– Как насчет «Чуйского тракта»? – спросила брюнетка.

Красногубая запела:

Песня заканчивалась трагически. Коля умудрился обогнать Раю, но, заглядевшись на нее, сорвался с обрыва, оставив Раю рыдать над своими жалкими останками.

Водка, сопровождающаяся вином, совсем развязала женские языки. Горечь, которую они носили в душе день за днем, выливалась наружу. Они то ли забыли, что мы здесь, то ли совсем не беспокоились об этом.

– Ты ни черта не можешь заработать на этом заводе, просто стоишь на ногах целый день, привязанная, как коза. И еще счастлива, если заработаешь на бутылку…

– Ты глупая, Райка, ты должна быть в школе, а вместо этого приехала сюда, захотела комсомольской рыбки, наверное… Лучше пошли матери и братику тридцать рублей, штаны и ботинки, пусть они будут счастливы, а ты будешь ходить босая… Завтра опять идти потрошить эту сраную рыбу! Глаза б мои на нее не глядели! Сдохнешь здесь с этим проклятым планом… Когда у твоего кончается срок? У моего первого мая, обещали амнистию…

Брюнетка, немного перебрав, отшатнулась к своей кровати, упала вниз лицом и принялась рыдать. Край юбки задрался, выглянула комбинация и тонкие ноги в рваных чулках, делая плоскую фигуру еще более жалкой. Никто ее не успокаивал.

– Пусть поревет, может, полегчает, – сказала певица, вешая гитару над кроватью.

Варвара вернулась к столу и сообщила:

– Она страдает, потому что ее парня убили.

– Как? – спросил Кирилл в замешательстве.

– Как, как! Бежал из лагеря. Вот так и убили. Теперь не будет больше бегать.

Женщина на постели зарыдала еще громче.

– Давайте помянем! – предложила певица, наливая водку. – Клавдия, мы пьем за его память! – сказала она, повернувшись к ее кровати.