Лора Докрилл - Широкая кость

– Покажи удар с разворота! – требует Дав, и папа начинает крутиться на месте и выбрасывать ноги. Он нетрезво покачивается, его мотает по всему настилу. Он сшибает растения и валится в колючий куст.

– Осторожно, там лаванда! – предупреждает мама.

– Теперь ты, Биби! – говорит Дав.

– Я не могу! – протестую я. – Но могу показать то, что выучила из йоги.

– А-а, йога. Намасте! [12] Намасте – индийское и непальское почтительное приветствие или прощание. Я владею внутренней йогой, – задумчиво говорит папа. – Прекрасный способ расслабиться после всей этой беготни, замечательный способ закончить чудесный райский вечер. – Он смотрит на маму, ожидая романтического жеста. И получает в ответ кривую улыбку и поднятую бровь. Я бы на его месте не бежала впереди паровоза. В довершение сцены одна из собак пукает.

– Вот поза Воина, – показываю я.

– Да, конечно. Знаю Воина.

– Одна поза очень трудная, инструктор показывал, но у меня не выходит.

– Которая?

– Поза Вороны.

– А добрая старая ворона, как же… Ну-ка напомни мне.

Мама смеется, уже в игривом настроении. Ла-адно тебе, мам. Успокойся.

Я сажусь на корточки на настиле, растопыриваю руки. Потом, просунув локти между бедер, пытаюсь оторвать ноги от земли, вытянув шею… Держусь полсекунды, потом сдаюсь и падаю на спину.

– Это серьезно! – смеется папа, я явно произвела впечатление. – Почти получилось. – На самом деле, конечно, ничего не получилось.

– Ну тебя! – Папа отмахивается от моих возражений. – Это же фигня. Теперь молчите!

Он опускается на корточки. Я слышу, как хрустнули его костлявые колени, он находит точку равновесия и приподнимается на руках. Его седые волосы развеваются, как шиньон на макушке, как маленькая глянцевая луна, поблескивает плешь. Он выглядит совсем старым. Совсем не таким, как неподвижный, мысленно сфотографированный мной образ. Мама смотрит, прикрыв рот ладонью, стараясь не смеяться, в то время как папа в камуфляжных шортах и гавайской рубашке вытягивает трубочкой губы и закрывает глаза, делая вид, что медитирует. Я даже не представляю, каким он предстает в маминой голове. Наверное, мысленно она его видит совсем другим. Интересно, если мы кого-то любим, то мы его любим таким, какой он есть сейчас, или каким он был в момент, когда мы поняли, что любим?

Папа внезапно, нетрезво, как-то глупо наклоняется вперед, выполняет позу и удерживается в ней, мы все потрясенно ахаем, но он слишком уж раздухарился и…

БАМ!

Он валится лицом на землю. Слишком быстро и слишком далеко дернулся вперед. И слишком пьян, чтобы вовремя сообразить высвободить ноги и удержаться.

– А-а-а! – вопит он и поднимает голову: из носа идет кровь, переносица разбита и окровавлена, губа уже вспухла, лоб в ссадинах и черных земляных катышках, глаза начинают заплывать. – Ох. Нет. Лицо, лицо… – Он пытается ощупать лицо. – Выглядит ужасно? Ужасно?

– Нет-нет! – врем мы и усаживаем его, мама подбегает, чтобы успокоить.

– Ну пойдем, старикан, почистимся, – говорит мама и ведет его в дом. Папа извиняется перед мамой, отчаянно старается напомнить ей, как здорово когда-то у него получалась йога. Собаки, конечно, тут как тут, они обожают драму.

Бедный папа.

Мы с Дав предоставляем родителей самим себе. Мы видим их из уличной темноты в янтарном освещении кухни. Папа сидит на столе, мама прикладывает что-то к его голове. Папа смешит маму, хотя не уверена, что он делает это нарочно.

– Би, хочешь посмотреть, что я умею?

– Конечно.

Дав вдруг ставит свою коляску на одно колесо и вертится по настилу в пируэте.

– Что это была за хреновина?

– Не знаю. Круто смотрится?

– Фантастика! – Я обнимаю ее. – Очень круто!

– Я научусь еще чему-нибудь. Я смотрела видео… И еще попробую записаться в баскетбольную команду.

– Дав, это потрясающе.

– На самом деле вот что потрясающе… – Дав кивает на заднее окно, в котором видно, как мама и папа обнимаются. Я морщу нос, глядя на них – они иногда бывают ужасно трогательными.

– Жаль, что у нас не было пастилы, – вздыхает Дав. – Я всегда забываю, как люблю ее.

Ох, извините… Что же мы ели… Да… волшебные огни опускают завесу из слез и грез над оранжевым пламенем и догоревшими углями, так что трудно даже сказать, когда и что было приготовлено. По-моему, приготовление пищи на открытом огне приближает нас к животным и пещерным людям настолько, что кажется, мы можем переварить практически все что угодно.

Но нет, все же это была курица, влажная и обуглившаяся снаружи, сосиски, пряные и вкусные, хлеб с сыром и салат.