Лора Докрилл - Широкая кость

– Кошмар, – говорит она, попробовав.

– Вовсе нет, – вру я, с трудом делая второй глоток чая. Яичница серого цвета. И полна перечных зернышек, которые взрываются на зубах, как бомбы.

– Не ври. – Она надавливает вилкой на кусок яичницы, и водичка молочного цвета пропитывает тост. Он становится цвета тюлевой занавески, посеревшей от табачного дыма. Дав отпихивает от себя сковородку. Она издает утробное рычание и сердито швыряет поварешку через всю кухню, оставляя яичные брызги на кафеле.

– Гадость! Ненавижу! Гадость! Гадость! Я просто хотела… сделать что-нибудь!

Мне хочется ее обнять, но я воздерживаюсь.

Поднимаю ложку с пола и протягиваю ей.

– Ты просто взялась не за свое дело. Ты и раньше была никудышной поварихой, – говорю я. – Давай-ка сюда яйца. Начнем сначала.

– Это отдай собакам, – ворчит она, грызя корочку тоста, – а мне передай джем.

На сковородку с горячим маслом, таким горячим, что аж скворчит, мы кладем зеленый лук, чили и полуувядший зеленый перчик, завалявшийся в холодильнике. Я добавляю помидоры и немного табаско, кайенский перец и вяленую паприку. И пусть жарится…

С лица Дав исчезает недовольное выражение.

Тортильи у нас дома не водится, но в морозильнике имеется пита. Дав быстро разогревает ее в тостере, а потом мы кладем питу на гриль, чтобы подрумянилась до черных лопающихся пузырьков на поверхности. Затем я бросаю ужасную яичницу снова на сковородку. Все шипит. Я достаю кусок чеддера и тру на сковородку. Сыр и яйца – друзья навеки. То и другое – съедобный клей, который объединяет любые продукты. Я добавляю чуть-чуть феты. Ну не чуть-чуть. Много. Сверху режу не совсем еще почерневшие листья из пучка засыхающей петрушки и протягиваю сковородку сестре.

У Дав загораются глаза.

– Ух ты! Как здорово выглядит!

Она улыбается.

– Не знаю, как на вкус.

– Наверняка замечательно. – Она отламывает кусок хлеба и подцепляет им яйцо. – Ммм! И как тебе удалось? Так вкусно!

– Думаю, все дело в твоей яичнице.

Не переставая жевать, она наблюдает, как соседская кошка тигровой окраски скользит вдоль забора, взбирается на сарай и элегантно вспрыгивает на наш подоконник. От острых специй Дав раскраснелась. Она улыбается кошке. Потом переводит глубокий и серьезный взгляд на меня.

– Никогда не переставай двигаться, Биби, даже если это трудно, даже если считаешь, что это не для тебя и не любишь этого. Не переставай двигаться. Бегай. Плавай. Катайся на велосипеде. Лазай по горам. Прыгай. Танцуй. Что угодно. Только не останавливайся. Никогда, – требует она. – Обещаешь?

Я киваю. Вначале меня смущает ее напор, но она говорит серьезно, и только отвечаю: «Обещаю». Мне хочется заплакать, потому что она попала в больное место. Потому что я знаю, что она права.

– Обещаю.

Пытаюсь вспомнить, заставляла ли я хоть раз в жизни свое сердце биться учащенно. Конечно, бывает, что я психую, злюсь, волнуюсь, пугаюсь, но это неконтролируемые эмоции и пользы в них нет никакой. Но я никогда не заставляла себя потеть и нестись куда-то просто так, потому что я это могу. Для того чтобы успокоиться, получить удовольствие, дать выход энергии. Никогда я не утруждала ноги бегом… не слышала, как кровь колотится в висках.

Но я знаю…

Эту пулю придется словить.

И я иду наверх – искать купальник.

По-моему, у меня лучший купальник на свете. Это винтаж. Из секонд-хенда. Некоторые считают недопустимым, чтобы подержанная вещь прикасалась к твоим интимным местам. Как будто эти пластиковые наклейки на всех местах у купальников, когда вы примеряете их в магазине, лучше. Мой купальник похож на индустриальную броню, он хорош в сугубо архитектурном плане. Жемчужно-белый, в голубой горошек. Чашечки оттопыривают грудь, но сиськи не вываливаются. Талия затянута до предела и крепко держит живот, из-под которого выпирают бедра. Иногда я пытаюсь представить себе женщину, когда-то носившую этот купальник. Вероятно, в пятидесятые или шестидесятые годы. Готова поспорить, это была клевая тетка, которая носила очки для чтения в черной оправе с брюликами в уголках. Готова поспорить, фигура у нее была вроде моей, она втискивалась в прямую юбку-карандаш, а телеса так и лезли наружу из V-образного выреза открытой блузки и из разреза сзади на юбке, очаровывая весь мир. Готова поспорить, она была потрясная и носила какое-нибудь невероятное имя вроде Дикси. Или Лаки. Или Скранчи.