Лора Докрилл - Широкая кость

– Привет, Блюбель! – Это наша соседка Фархана из ближайшего дома. Она хорошая. – Прекрасный денек!

– Да! – Я стараюсь улыбнуться пошире.

– Все сегодня вылезли на балконы! – Она тоже улыбается. – Мне нужно полить растения – посмотри на тимьян, он явно знавал лучшие времена! Так жарко!

Я оглядываюсь. Фархана права. Все вылезли на балконы. Поливают цветы. Читают газеты. Здороваются. Мне всегда нравилось, что у нас дома с балконами. Что-то в этом есть средиземноморское, в лондонских таунхаусах редко бывают балконы. И ничего, что видны с них только голуби да летающие повсюду пакеты из-под чипсов. На самом деле это здорово в такой день, как сегодня. Только у нас балкон хуже всех. У других они из красивого металла, покрашенные, с цветами, столиками и стульями для барбекю. А наш больше похож на мостки. Покосившиеся мостки, держащиеся на деревянных балках, так изъеденных древоточцем, что, кажется, рассыплются, едва до них дотронешься. Единственное украшение – птичий помет и окурки, летящие от соседей. Я нагибаю голову и продолжаю грести. В такие моменты мне хочется, чтобы рук у меня было побольше. Одновременно держать открытым мусорный мешок и сгребать туда сырую солому довольно трудно. Собаки с ворчанием бродят вокруг, суют в мешок липкие носы. «Нет, это не вам», – говорю я им, отпихивая их толстые пятнистые бока.

– Ух ты! Как круто! – Это Джеральд, другой сосед. Он писатель и совсем не похож на свою фотографию в книжках, потому что снимался двадцать пять лет назад. Я знаю: делала про него в школе доклад. Он стоит на балконе, будто на сцене, весь такой гордый, самодовольный, выпятив брюхо, как беременный. – Хорошо, что это ты, а не я, – острит он, пристраивая свою кружку на животе.

– Ха! – отзываюсь я, в основном потому, что мозги у меня сейчас непригодны для комментариев.

– Что ж, я думаю, нужно как-то платить за себя, пусть даже собственной матери. Я в твоем возрасте продавал газеты, и приносил уголь, и давал маме деньги на оплату жилья. – Джеральд вытягивает руки, как будто он герой какой-нибудь. Тоже мне повод для выпендрежа: деньги он матери давал! Чудак.

Вот Камилле повезло. Все, что от нее требуется, – сидеть в машине и ждать маму. А больше всех повезло Дав: ей никогда не приходится заниматься подобной чепухой, потому что у нее свои дела. Мне тоже нужно завести хобби или записаться в клуб. Как Дав со своей гимнастикой и паркуром. Да-да, я знаю о существовании спортзала, но это для меня не хобби, а сплошное наказание. В какой бы клуб мне записаться? Жаль, что я вышла из возраста скаутов Брауни. Брауни – это было бы лихо. Я была бы не против, если бы меня сейчас поддерживал отряд славных Брауни. Особенно когда дни тянутся так долго и нескончаемо. Не могу же я только и делать, что работать в кафе. Клуб «Твикс»? Клуб печеных бобов? Клуб чесночных гренок? Клуб брелоков? Хоть что-нибудь, что бы вытащило меня из э…

О боже, только не это. Вдруг у меня внутри будто что-то упало. Мне нужно в туалет по-большому. Немедленно.

Я чувствую, как мои внутренности раздвигаются, будто полярные шапки в Арктике, тают, освобождают место готовой извергнуться горячей лаве. Да что же это, почему? Я вежливо улыбаюсь Джеральду и пытаюсь вести себя как обычно. Кажется, даже что-то бормочу, вроде «Я забыла… э-э….», но не уверена. Я бросаю совок на землю, он падает с хлюпаньем. У уток удивленный вид. Рот у меня полон слюны, я вся трясусь. Собаки бегут за мной. Всем известно, что собаки собираются по двое, как полицейские или мусорные контейнеры, и должны обязательно убедиться, что я мчусь в дом не для того, чтобы убить грабителя или уронить на пол миску жаркого. А просто в туалет.

Пастуший пирог колотится о мои внутренности, как кроссовки в сушилке-центрифуге. Так и знала, что не надо было есть эту старую прокисшую тухлятину.

От жаркого солнца поднимается температура, и все, что у меня внутри, начинает закипать. И таять. Диарея дана мне в наказание. Я отравилась. Сама. Совершила самоубийство. Смерть от пастуха! Я подбегаю к задней двери…

Заперто. Заперто. Я делаю еще одну попытку. Дергаю дверь. Не открывается. Как? КАК?

Зачем они заперли дверь? С какой стати моя дуреха-мама заперла дверь? Не понимаю!

Тем временем я уже не в состоянии сжимать ягодицы. Они как широко открытая дверь магазина распродаж, кричащая: «Распродажа! Все должно уйти!» Пот катится с моего лба. Волосы слиплись, пальцы ног поджимаются сами собой, я вся содрогаюсь. Быть ворчит, Небыть заскучал и уходит. Они разочарованы: ни убийства, ни жаркого. Их далматинские пятна начинают соединяться и сливаться. Я схожу с ума. Мне так нужно в туалет, что я утрачиваю чувство реальности. Такого не может быть. Утки крякают.