Олег Попцов - И власти плен...

— Что он сказал, Маша? Кем, кем его назначили?

— В Сибирь, Паша.

— Сибирь? Бред какой-то. Надо спросить у Шмакова.

Шмаков, который весь вечер старался разговорить Метельникова, полагая, что его пост и, наконец, его уступчивость — если так можно выразиться, именно он, Шмаков, спас вечер, согласился вести этот разнохарактерный, разноголосый стол, — дают ему право на особую доверительность…

Он не мог спросить напрямую, надеялся, что Метельников сам, хотя бы в знак благодарности, ну если не расскажет, то намекнет. Вечер, слава богу, удался, и в этом немалая заслуга его, Шмакова. Но Метельникова словно заклинило. И не пьет ничего… Однако он невоспитанный человек, если молчит. Люди и представить того не могут, чтобы Шмаков не знал. Метельникова стесняются спросить, а его, Шмакова, замучили расспросами: верно ли, правда ли? А кто на место Метельникова? А Метельников хорош, слышит и молчит. Приходится одному изворачиваться, Метельникова выгораживать. А казалось, чего проще: «Ах, кем, куда и кто вместо него? — Улыбнуться значительно и глазами на Метельникова: — Вот его самого и спросите».

Расстроен Шмаков, рассержен. Уже и жалеет, что пришел. Надоело. Дать жене понять — пора собираться.

Говорят, что у Метельникова располагающая улыбка. Он, Шмаков, этого не находит. Приклеенная, неживая. А может, Метельников ему не доверяет? Или считает, что разговор с Новым был отрепетирован заранее, и он, Шмаков, в этой репетиции принимал участие? Самое досадное, что подобные подозрения правомочны. Все-таки первый зам. Вот и крутишься, подстраиваешься под несуществующее, делаешь вид, будто знаешь. А как услышал последнюю фразу, почувствовал себя полным дураком. Какая Сибирь? И опять все к нему: да что происходит наконец, может он объяснить? Шмаков смеется, ему отчего-то захотелось смеяться. Шутит зло и не стесняется — пусть слушают, пусть! Высматривает директоров заводов и к ним обращается: «Кто тут у нас на подходе, у кого юбилей? Вот его и назначим». «Куда, кем?» «Туда». — Указательным пальцем Шмаков тычет вверх, протыкая прокуренный воздух, и его хриплое, скрипучее «ха! ха! ха!» отзывается дребезжанием в пустой посуде.

Дед обмяк, делает осторожный глоток, затем встряхивает бокал — со дна поднимаются газовые пузырьки. Дед ограничивает себя, бережет. Слаб стал, никак не уймет слезы. Стыдится их, утирает, а через минуту глаза снова полны. Дед тоже ничего не понимает.

— Может, он так, для форсу, для загадки дыму напустил? — Дед рассуждает вслух, ни к кому не обращаясь.

— Ну так вы едете или нет? — Голос Разумовской выдает нетерпение.

Дед потерянно огляделся кругом.

— Нельзя не попрощавшись, сами посудите. Я о себе всяких слов понаслышан. Как он обо мне сказал, а? Что поделаешь, собственных слез стыжусь, а плачу. Если бы не он, разве я столько бы проработал…

Разумовская не могла понять своего настроения. За весь вечер Метельников лишь один раз подошел к ним. После перерыва стол потерял стройность, разбились на компании. Оказалось, что многие знают ее. Разумовскую просили спеть, она не соглашалась. Тогда кто-то через весь зал обратился к Метельникову:

— Антон Витальевич, обяжите своей властью.

Она заметила, как покраснел Метельников. Ему ничего не оставалось, как подойти к ним.

— Я не знал, что вы поете, Алла Юрьевна.

— Генеральному директору не обязательно все знать самому. Его должны окружать знающие люди. Я правильно вас цитирую? — Она засмеялась. Ей нравилось его смущение. Разумовская приняла из чьих-то рук гитару.

— Полагаюсь на вашу память. Наверное, правильно.

— Я не только пою, я еще и танцую и хорошо знаю системный анализ. — Она наклонилась к плечу Деда. — Ведь правда? — Поливадов улыбался счастливой улыбкой. Почему Метельников избегает ее взгляда? — Сегодня все для юбиляра. Ваш заказ первый.

— Я не знаю… — Он не принял вызова.

Господи, у него грустные, усталые глаза. Что с ним происходит?

Кругом заверещали, запричитали резво и слащаво: «Аллочка Юрьевна, лапушка, дорогуша! Мы вас просим, умоляем». А он стоял, не участвуя в этом веселом мельтешении и не замечая его. Опять его теребили: «Ах, Антон Витальевич, ну прикажите наконец». Он даже не улыбнулся. Никак не мог настроиться на ноту расставания. И, пожалуй, только теперь, оказавшись рядом с Разумовской, почувствовал, что в настроении его случился поворот. Шутливые слова «да прикажите же наконец» были созвучны окрику, он оглянулся — и понял.

По-прежнему все ликовало, кружилось вокруг него, но уже не принадлежало ему. Знакомое, узнаваемое, но постороннее. Никто еще не знал об этом. Не хотели в это верить. Что-то удерживало Метельникова, он не уходил. Посмотрел на Разумовскую: поняла ли она? Она отвела глаза. Ей было жаль вспыхнувшей и тотчас погасшей своей дерзости.