Бенджамин Кункель - Лекарство от нерешительности

— Фрэнк, малыш, иди к папочке! — В папином голосе послышался всхлип. Пес ткнулся мордой папе в бедро, папа осторожно, большим пальцем, извлек катышек слизи из уголка умного, скорбного собачьего глаза. — Хороший мальчик! — Взглянув на меня, папа добавил: — Эй, вшивый сукин сын! Лови! Лови, любимый мой, родной!

И в меня полетела картечь металлических скрепок.

— Тебе нельзя было стариться, пока не поумнеешь, — процитировал папа.

— Пап, может, хватит?

— Нет, не хватит! Ты что, не знаешь, кто ты есть? А есть ты неуч, чертов… чертов…

Папа тряхнул головой, стараясь подобрать подходящее к ритму слово, я же снизу кое-что заметил. С этой точки выражение лица Двайта на фотографии было вполне однозначное. Это было выражение лица собаки, ожидающей подачки. Ужас охватил меня. Я наконец понял — и вскочил на четвереньки.

— Пес! Я — пес! Вот что мне известно! Я — зерно, которое выросло в собаку!

По папиному смущению я понял, что он хотел сказать нечто совершенно другое. Однако я, все еще на коленях, подполз к нему поближе и произнес:

— Я всегда выполняю человеческие команды. Я вечно надеюсь, что все спишут на мою наивность. А это развращает. — Неужели «абулиникс» уже начал действовать? — Признаю: я — пес.

— А что в этом плохого? — Папа пытался защищаться.

— То, что пес — не человек!

Тут Бетси метнулась и лизнула меня в шею. Косые лучи проникали сквозь окна, выходящие на юг, создавая пыли подсветку, в которой она золотилась пыльцой, отчего мне, коленопреклоненному, комната представлялась оранжевой сердцевиной ноготка, засильем пестиков и тычинок. Наверное, я был более пьян, чем полагал. Я встал и снова уселся в кресло.

— Итак, ты больше не собака. Какие у тебя соображения насчет собственного будущего?

— Я хочу начать новую жизнь.

— Этак ты до старости провозишься.

Я поднялся и обошел стол. Я положил руку папе на плечо. Он посмотрел на нее так, словно видел впервые.

— Просто не ешь больше моих ноготков, — попросил папа.

— Я хочу в свою комнату.

Я вышел из папиного кабинета почти твердо — всего-то раз не вписался в дверной проем.

— Спокойной ночи, — крикнул вдогонку папа.

Собаки, услышав, что хозяин повысил голос, принялись лаять.

— Спокойной ночи, — повторил он. Было пять часов вечера. Собаки продолжали лаять.

Я помедлил на лестнице у двери, на синей дорожке, через годы сбегавшей по ступенькам.

— Хорошо, что мы поговорили… — Голос у меня сорвался.

— Давно пора было!

Все таким же срывающимся голосом я произнес:

— В жизни все слишком долго.

— Кроме нее, — пробурчал папа. Я так и не понял, что (или кого) он имел в виду.

Эти слова звенели у меня в ушах и на следующий день, когда самолет оторвался от взлетной полосы аэропорта Кеннеди, вдавив меня в кресло и добавив к усилию осмыслить тот факт, что все мосты уже сожжены, скручивающее усилие. Я смотрел, как мегаполис внизу ужимается до размеров собственного макета, и это было душераздирающее зрелище, заставлявшее поверить: ни от людей, ни от их количества ничего не зависит. Вскоре и макет мегаполиса исчез; осталась только тьма: она мигала огоньками, но от этого не переставала быть тьмой.

Таксист стащил с меня рюкзак и закинул его в багажник, словно похищенного ребенка. Наташа открыла правую заднюю дверцу и жестом отправила меня на сиденье. Сама она села справа, а Бриджид — так звали не-блондинку — обошла машину и села слева от меня. Когда девушки одновременно захлопнули двери, стало очевидно: это похищение.

— Вы прямо как пара киднепперов, — сказал я. Потому что их и была пара.

Такси покатило, терминал остался позади. Наташа перегнулась через меня к Бриджид и прокомментировала:

— У Двайта невероятная интуиция. Он разве что будущее не предсказывает.

— Она шутит, — заверил я Бриджид. Затем повернулся к более осведомленной Наташе со словами: — Это неправда.

— А как ты тогда узнал, что Бриджид встречает именно тебя? Она ведь тебе не махала?

— Я узнал, что она встречает меня, потому что она меня узнала. Вот как. Вдобавок Бриджид — белая. — Я повернулся к Бриджид. — В смысле, ты белая, Бриджид. В смысле у тебя белая кожа. В смысле…

— Белая, — созналась Бриджид.

— Не то чтобы все эквадорцы смуглые. Вовсе нет. Среди них попадаются и белые. Иногда. Я все понимаю. Но…

— Придется раскрыть тайну. Я ему подмигнула. У белых есть такой секретный знак, чтобы они могли распознать друг друга в любой толпе. — Предполагалось, что мы с Наташей рассмеемся, но мы не рассмеялись. — Вообще-то я пошутила, — пожаловалась Бриджид с легким, не поддающимся идентификации акцентом.