Евгений Князев - Красный пассажир

— Семкина, подъем, — Марина потрясла за плечи подругу, девушка перевернулась на другой бок и что-то невзрачно промычала.

— Семкина, пацаны водки принесли, — Марина применила свой излюбленный и беспроигрышный прием, — смотри, проспишь свое счастье.

Аллочка повернула всклокоченную голову и протянула руку.

— Наливай.

— Да ты хоть умойся, сегодня нам америкашку разводить, не забыла.

Семкина свесила волосатые ноги с койки и протерла глаза.

— А где этот американец, давай его сюда, — Алла спрыгнула на палубу и подошла к умывальнику. Из зеркала на нее смотрело чудовище пострашней, чем из ее любимой сказки «Аленький цветочек».

— Подруга, по — честному, есть что — нибудь на грудь накатить, голова трещит, как будто трактором по ней проехались.

Марина налила полстакана водки из графина и протянула подруге.

— На, пока все, тебе через полчаса интервью брать у иностранца, а у тебя изо рта несет, словно из общего гальюна, почисть зубы и приведи себя в порядок.

Семкина медленно выпила водку, и начала обычную утреннюю процедуру наведения марафета на женские части тела.

Марина сидела и молча наблюдала за подругой. «Неужели я также выгляжу после очередной гулянки?» — Сегодня ее совершенно не беспокоило, что ее лучшая подруга Алла Семкина с рано увядшим лицом, потухшими глазами и редкими выжженными перекисью водорода волосами выглядит, как последняя нищенка на вокзальной площади. Ее не смущало даже то, что весь пароход в лицо называл их потаскухами и пьяницами. «Ничего, пускай смеются, болтают, обзываются. Сколько таких говорунов уже давным-давно лежат по могилам и на дне морском, а вот она, хоть и алкашка, а жива, может любить и ненавидеть, плакать и смеяться и плевать хотела на всех этих правильных людей».

Марина неожиданно для себя всхлипнула, и на ее огромных глазах навернулись слезы. Семкина с испугом посмотрела на подругу.

— Ты че, старая, случилось чего. В первый раз вижу, чтобы Батькова ревела.

Марина утерла слезу и грубо рассмеялась.

— Не видела никогда, больше и не увидишь, все кончай, морду пудрить, американец заждался, у меня аж руки чешутся его потискать. Возьми бутылек с клофилинчиком — проверенное средство, напрочь память отшибает, даже у самых правильных коммунистов, что лезли в мою постель. Идем, Алка, потешим свою порочную душу и смоем унижением женскую растоптанную честь кровью и потом еще более ничтожных людишек.

Джон Карпентер, облачившись в «Аляску» и обмотав шею длинным шерстяным шарфом, прохаживался по безлюдной и холодной прогулочной палубе. В руке он держал увесистый пакет с двумя литровыми бутылками виски «Блэк энд Вайт» и большой коробкой шоколадных конфет, изготовленных на московской фабрике имени какого-то Бабаева. Джон понимал, что через несколько часов начнется перегруз пассажиров, и он больше никогда не сможет насладиться бранной трелью известной всем в пароходстве Марины Батьковой. Он посмотрел на свой «Ролекс», приобретенный на деньги от последней сделки по продаже рефрижераторов, и самодовольно улыбнулся. «Этот Смагин прямо из кожи лезет, чтобы выслужится, а до сих пор не понял, что большие деньги не зарабатывают честной службой или изнурительной работой, они делаются из воздуха при помощи мозгов избранных людей человечества».

К этим людям без ложной скромности Карпентер относил и себя, единственное, о чем он сейчас сожалел, что дал Смагину аванс в двести долларов. Но Смагин сдержал слово, и сегодня в обед к нему позвонила незнакомая девушка. Она представилась Аллой и назначила встречу на прогулочной палубе, чтобы потом переместиться для аудиенции в одну из неприметных кают теплохода.

Кто-то тронул Карпентера за плечо. Перед ним стояла крашенная блондинка в черном пальто с ламой и в японских кроссовках, эдакую униформу пароходских красавиц. Яркую, боевую раскраску, воспаленного от многочисленных выпивок, лица, дополняли золотые украшения с крупными бриллиантами в маленьких прозрачных ушах и индийское ожерелье из черных, сверкающих звездочками камней на уже начавшей стареть шее, подернутой мелкими складками и поникшей груди, неприлично, выпирающей молочной наготой, из-под черного меха воротника. Она протянула крохотную ладошку и, улыбнувшись красными, словно у клоуна губами, представилась:

— Алла, подруга Марины, — женщина кокетливо улыбнулась, — как и договаривались, она ждет вас в своей каюте.

Карпентер обернулся, словно затравленный хорек в своей норе и, накинув капюшон, пошел следом за женщиной. «Как же эти русские морячки похожи на наших проституток с Пятой авеню в Нью-Йорке» — мелькнуло в голове у повеселевшего Карпентера, но дурные мысли тут же сами собой улетучились, уступив место фантазиям по поводу предстоящего праздника души.