Инна Хаимова - На полпути к себе...

«И необязательно было ей рожать ребенка. Сколько сирот осталось после войны. Просто не захотела взять на себя обязательств. А мама взяла! И Вадим Константинович взял перед своей одноклассницей… И все эти разговоры об одиночестве — это просто дань эгоизму. Скольким людям требуется помощь! И Светлана, — Юна вспомнила еще и случайную знакомую по больнице, — вероятно, тоже была эгоисткой, раз ждала благодарностей, потому и умерла в одиночестве».

Тут мысли Юны перелетели на Ивана и на свою жизнь.

«Что я сама успела сделать? Кто я?» — размышления Юны были прерваны звонком в дверь. Она посмотрела на часы. Они показывали шесть часов. В это вечернее время Юна никого не ждала. Вошел сосед.

— Ювасильна, — Борис Кузьмич, в свежей рубашке, побритый, в отглаженных брюках, которые на нем сидели все-таки мешком, стоял перед ней. — Зайди в гости. Нашу Клашеньку орден нашел, — он молодцевато подмигнул Юне. — Наша Клава — это наша Клава. В общем, пойдем. Дочка с мужем приехали.

— Да как-то неудобно, Борис Кузьмич. У вас там собрались все свои.

— Да ты что, Ювасильна! Разве ты не своя? Наша Клашенька тоже, как мамка твоя, прелесть была. Теперь ей, моей половиночке, орден положили. Не обижай, пойдем.

Юна впервые видела Бориса Кузьмича таким радостным. Он был горд за свою жену. Пить почти не пил, а говорил какие-то от волнения отрывистые слова, из которых Юна поняла, что Клавдия Евдокимовна для «парня-огня», да еще сапера, была самым страшным, самым грозным зарядом взрывчатки. Он боялся всю свою женатую жизнь, что взорвется она однажды и уничтожит его напрочь. Но она, голубушка его родная, не только на войне за ним ползла и связь наводила, но и в мирной жизни. Вот и доползла она с ним, с мужем своим единственным, до сегодняшнего дня. Может быть, и орден только сейчас вручили поэтому, а не тогда! Проверяли все годы, мол, правильно ли дали, потому что все ж муж «парень-огонь»…

Юна наблюдала, как ласково смотрел Борис Кузьмич на свою «прелесть» Клавдию Евдокимовну. Она с трудом, из-за полноты, выходила из-за стола, чтобы принести то пирожки, то закуски. Юна слышала, как «его голубушка» отвечала, что действительно такого «парня-огня» поискать и поискать… И орден-то она благодаря ему получила.

— Дело было. Тянула катушку с проводами под огнем, где не то что по земле проползти, но и по воздуху не пролетишь, так все горело вокруг. А знала — к его роте надо прорываться. Должна доползти. И доползла.

После ужина Борис Кузьмич попросил Юну:

— Ювасильна, Ванька хвастал, что ты играть умеешь. Сыграй. Мы вот для внучки пианину завели. Только купили. Обнови. У нас никто не может.

Юна уже несколько лет как не подходила к инструменту. Даже у Евгении Петровны она как-то стороной обходила старый рояль. А здесь с удовольствием стала играть все, что любили Евгения Петровна, Прасковья Яковлевна. То были и этюды Шопена, и разудалая песня «Гуляет по Дону казак молодой…», которую сейчас они пели все вместе. Юне вспомнился ее подвал и двор…

Ей давно не было так весело и легко, как теперь в семье пенсионера, бывшего «парня-огня». Вдруг оборвала игру, оставив пальцы на клавишах. Затем, затаив дыхание, осторожно начала подбирать мелодию.

— Клавдия Евдокимовна, Борис Кузьмич, — взволнованно сказала Юна. — Это для вас! За вашу негаснущую любовь! В общем, для всех, кто любит… — Юна сначала робко, а потом все увереннее начала играть давно забытую, когда-то ею сочиненную мелодию первой любви.

В начале июня приехал из командировки Иван. И тогда день, проведенный у Новикова, и вечер в гостях у соседей сразу показались Юне чем-то нереальным…

— У нас, никак, переселеньице, — первое, что услышала Юна от Ивана, едва он, перешагнув порог квартиры, вошел в большую комнату. Взгляд его был направлен на фотографию матери, которую Юна повесила над тахтой.

— Что?

— Говорю, великое переселеньице народов произошло, пока меня не было. Моя мамуля невестушке помешала в спальне… Избавились от нее. Даже на рамку денег не пожалели.

«Мне для нее ничего не жаль!» — хотела сказать Юна и добавить, что скоро поедет устанавливать надгробие на могиле свекрови. Но так ничего и не сказала. Отложила до худших времен. Чтобы было ей чем опровергать Ивана.

— А это как понимать? Это что же, бунт на корабле?

Иван переводил дикий взгляд с кровати на Юну и обратно.

— Мне на ней удобнее, чем на диванчике, спать, — Юна решила как-то смягчить, сгладить озлобление, охватившее Ивана.