Инна Хаимова - На полпути к себе...

«Щучка, она и осталась щучкой, — подумала тогда Юна. — А я-то решила, что он из-за моих рассказов на Моисеевой не женился!»

— Когда ж я его спросила, почему он не женится, он ответил: «Я не один и сам не очень здоров», — закончила свой рассказ Софья Иосифовна…

Все это припомнила Юна, придя к Новикову с фотографиями мамы. Они сидели вот уже третий час подряд, а беседе не было видно конца. Он ей рассказывал то о первом бое, принятом им под Москвой, то о форсировании Днепра, то о своих учениках, то снова о войне, о людях, встреченных им на фронтовых дорогах.

Еще с того вечера, в День Победы, Юна отметила в Новикове особенную манеру речи, ее, что ли, назидательность. Прежде чем что-то высказать, он на какое-то мгновение задумывался, стремясь, вероятно, точнее сформулировать свою мысль, а потом с расстановкой, медленно произнося каждое слово, начинал говорить, методично разъясняя свою мысль, отчего его речь выглядела как поучение.

Вот и теперь он сидел задумавшись, держа чашку с чаем. Потом спросил:

— Вы любите карусель?

— Не знаю, — оторопела от вопроса Юна. — В детстве любила. Забыла, когда в последний раз каталась.

— А я очень люблю. Почти что с карусели прямо на фронт ушел. Потом она мне в госпитале снилась. Когда демобилизовался, в Москву приехал, первое, что сделал, — пошел в парк Горького на карусель. Как это ни банально, но наша жизнь — та же карусель. Чем быстрее она вертится, тем меньше видишь окружающее.

Что-то заволновало, забеспокоило его. Вадим Константинович закурил сигарету.

— Вы знаете, Юна, — он внимательно посмотрел на нее, — за всеми скоростями, темпами, стрессами сегодняшнего дня война как будто забывается. Но она осталась не только в ранах фронтовиков, но и в сердцах всех людей моего поколения. А за нами какое уже идет по счету — второе, третье? Меня постоянно мучает мысль. Мысль о личной ответственности перед будущей жизнью. Ваше поколение — это дети войны, вы связаны с ней пережитым. А как быть со следующим? С теми, кто не знает ее? Как развить в них чувство благодарности тем, кто завоевал им право на жизнь? Научить их любить и ценить ее. Вероятно, здесь и самому надо многому учиться.

Новиков встал и ходил теперь взад-вперед по комнате. Юне казалось, что он ее не замечает, что он рассуждает сам с собой вслух, забыв, что она находится у него в гостях.

— Нет, когда помнишь о таких своих обязанностях, тогда все решается очень просто. — Новиков остановился около нее и, положив ей руку на голову, заглянул в глаза. — Видно, нельзя облегчать свою жизнь, отказываясь от обязанностей, отгородившись от них!..

«И он еще учит любви к немецкому, к литературе Германии!» — пронеслось неожиданно у нее в голове.

Юна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, пятиклашкой, на уроке любимого учителя. Ей было смешно сознаться себе в удовольствии сидеть вот так, уютно сжавшись в кресле комочком, и слушать, слушать, как уверенный, мужественный человек говорит ей то, что она знала, но забыла и теперь вспоминает, радостно улыбаясь. Как верно все, точно то, что говорит Новиков.

Она молча следила за ним, за тем, как крупными жилистыми руками он передвигает на столе пепельницу, стакан, карандаш, все машинально расставляя по местам. В этом угадывались уверенность и спокойствие человека большого, крупного во всем.

Юне было хорошо. Господи, ну как надоело быть всегда умной, взрослой, старшей! Она мельком вспомнила лицо Ивана в тот момент, когда он затихал на ее груди, а она его баюкала. Юна поскорей отогнала от себя это почему-то ставшее неприятным воспоминание.

Голос Новикова вернул ее к реальности. Он еще продолжал размышлять о жизни, и Юна поняла, что ей всю жизнь не хватало дружбы с таким человеком. С человеком, обладающим цельной и бесстрашной натурой. Она почувствовала, что ей хочется чаще, видеть Вадима Константиновича, потому что она как бы заряжается от него энергией, силой, желанием творить доброе и прекрасное. Чистотой своей души он напоминал ей маму. Юне был необходим такой друг, и она сказала:

— Вадим Константинович, я хотела бы с вами дружить. Если вы не против…

Приехав от Новикова домой, Юна еще долго размышляла над его словами об обязанностях в жизни, о благородности к людям. Перед глазами ее стояло его лицо — мудрое, немного печальное и такое доброе. Да, Вадим Константинович прав: если время заполнено обязанностями, то перестаешь думать о своем одиночестве, о своей ненужности. Пожалуй, они, обязанности, даже превращаются в силу, противодействующую эгоизму. Тут Юна вспомнила Софью Иосифовну с ее неудачной, неустроенной жизнью. Она подумала, что та стала одинокой из-за своего эгоизма, из-за того, что не хотела ни с кем делить своего сердца!