Инна Хаимова - На полпути к себе...

Слушая свекровь, Юна подумала о том, что обе женщины, такие разные — и Фрося, и свекровь, — были верны своей единственной любви.

Но все же любовь ее мамы отличалась от любви Марии Дмитриевны! И даже от ее собственной к Корнееву. Наверно, ничего, кроме досады на жену и на ее любовь, муж свекрови не испытывал. И может, все оставшееся время презирал себя за трусость.

Юна знала, что свекровь осталась одна с пятилетним Иваном на руках и что вся ценность мира стала для нее заключаться в нем. Она ни в чем ему не отказывала и стремилась в его глазах быть значительной, с несокрушимым авторитетом. У нее так же, как и у Ивана, было много знакомых, но — никого близких. И можно было удивляться, как у этой неряшливой женщины в мужских полуботинках довольно часто бывали в гостях люди, резко отличавшиеся от нее по занимаемому положению в обществе.

Когда Юна однажды спросила у Ивана, что могло быть у Марии Дмитриевны общего с такими людьми, он усмехнулся, хитро посмотрел на жену и проговорил:

— Не забывай, где мамулик работала. Ведь на пенсию она совсем недавно вышла, после того как я женился на тебе.

— Она же была простым контролером в сберкассе!

— Вот именно — контролером! Поселок наш небольшой. Все на виду. У иных здесь такие вклады на книжке, что только руками можно развести…

— Но у нас тайна вклада охраняется государством, законом! Разглашать ее — преступление…

— Вот мамуля и не разглашала, а охраняла. Никогда никому она не говорила, сколько у кого на книжке. Даже я не знал, хотя у нас с ней никаких секретов друг от друга не было. Она поступала по-другому, умно… Спрашивала у некоторых: мол, откуда у него такие большие деньги? Так, между прочим, с шуточкой. Знала, кому задать такой вопрос. Выбирала… ну таких, кто мог пригодиться. И многие пригодились. О том, что она так делала, мамулечка совсем недавно мне рассказывала. Но даже сейчас ни одной фамилии не назвала. Нет, моя мамулька самая умная, самая понимающая жизнь женщина на свете…

Возможно, Юна тайно так бы и презирала свекровь, не принимая ее близко к сердцу. Но ханжество, напористость, бесцеремонность Марии Дмитриевны часто приводили Юну в замешательство, пугали своей силой и стойкостью. Только тогда, находясь у свекрови в гостях, Юна утвердилась в мысли, что та плохо влияет на Ивана. Позже Юна как могла стремилась мешать их встречам, придумывая различные причины, чтобы отговорить Ивана от поездок к матери. И когда пришла телеграмма о том, что Мария Дмитриевна попала в больницу, Юна телеграмме не поверила.

Именно тогда, гостя у Марии Дмитриевны, Юна заметила своеобразную форму общения свекрови с людьми. При встрече с кем-либо она начинала свою речь обычно с одного и того же выражения:

— Я тебе прямо в глаза скажу. Не буду с кем-то за спиной шушукаться.

И она говорила прямо в глаза многое, что было человеку приятно или неприятно. Но неприятное почему-то подавалось ею как некая, что ли, примечательность собеседника. И тот не мог взять в толк, что же она имела в виду. И все же осадок какой-то приниженности в нем потом надолго оставался.

Не обошла Мария Дмитриевна своей «прямотой» и Юну. За день до их отъезда в Москву свекровь сказала ей:

— Я тебе прямо в глаза скажу. Женщина ты моложавая. Может, Ивану и повезло, что на тебе женился. И ума тебе, видно, занимать не приходится, и должность у тебя стоящая. Но, думаю, что тебе больше повезло в том, что Ванюшенька — твой муж. Прямо скажу — без него ты ноль без палочки. А чем ты его взяла — головы не приложу.

Выходило из ее слов, что ничего не представляющая собой Юна женила на себе Ивана, которому цены нет. И это обстоятельство в глазах свекрови становилось для нее достижением невестки.

После разговора с Юной Мария Дмитриевна присела на бревно, лежащее чуть поодаль от сарайчика, и, разведя небольшой костер из мусора, позвала сына.

— Ванюша! — негромко крикнула она.

Проснувшийся недавно Иван быстро подошел и встал около нее, сладко потягиваясь.

— Сядь, сынок, — сказала она. — Посиди с мамочкой. Давненько мы с тобой так мусор не жгли. Помнишь, как ты в детстве любил на огонь смотреть? И чтобы пламя все больше разгоралось. Хочешь, кинь веточек.

Иван тоже сел на бревно, склонил голову и прижался к плечу матери. Мария Дмитриевна продолжала подкидывать мусор в огонь, не обращая внимания на невестку, перебиравшую на пороге сарайчика вишню. Свекровь стала подчеркнуто громко делиться с сыном своими планами на будущее: