Инна Хаимова - На полпути к себе...

— Новый кавалер, что ля, появился? А тово ж куда? — поинтересовался слесарь, когда Юна опустила трубку на рычаг.

— А тово я недавно с кралей встретила… — вмешалась директорша.

— Чего встряла? — перебил ее слесарь. — Ну, встренула и встренула…

— Получше-то нашей будет, — ехидно хихикнула директорша, не обратив внимания на слова Виктора Васильевича. — С виду — побогаче. Только в ушах рублей на пятьсот висит.

— Хотя бы раз в месяц вы своему языку выходной давали, — разозлилась Юна, — а то…

— Нет, вы посмотрите на эту нахалку! — возмутилась директорша. — Правда ей не нравится! А я всегда только одну правду говорю! Вот тебе истинный крест — видела его с кралей, и в ушах пятьсот. С места мне не сойти!

Да, в шестьдесят седьмом году серьги за пятьсот рублей, конечно, были целым состоянием.

Слово «любовь» так много в себе заключает. Особенно спаянное с человеческой верой и надеждой. И нежность, и милосердие, и тепло, и терпение — все в этом слове. В своей жизни без Фроси Юна с годами, может быть, все острее ощущала отсутствие ласки, нежности, тепла, которыми так щедро та одаривала свою дочку. Ни друзья, ни Серафим эту потерю восполнить не смогли. Душа ее уже созрела для любви, а значит, неизбежно должен был появиться ОН, долгожданный, единственный…

Когда Юна приехала к Ахрименко, тот провел ее в комнату и представил ей неряшливо одетого человека, примерно одного возраста с Серафимом.

— Познакомься, — сказал Ахрименко Юне. — Саша Корнеев. Мой приятель. И наш автор. — И, обратясь к нему, добавил, немного запнувшись: — Боевой адъютант нашего Симы, его верный друг и товарищ. («Боевой адъютант» — это уже была цитата из Серафима.)

Саша не произвел на Юну особого впечатления. Ростом он был чуть ниже Симы, но шире того в плечах. Сима всегда элегантно и модно одевался, отличался педантичной аккуратностью. А на Саше брюки не только лоснились, но и давно, по-видимому, были не глажены. Манжеты рубашки обтрепаны. На ногах — войлочные ботинки «прощай молодость». Особенно Юне не понравился апломб — при таком-то внешнем виде! — высокомерие по отношению к ней и Ахрименко.

Но голос Саши, с бархатными модуляциями, был хорошо поставлен. Благородные черты лица и вальяжность в поведении сочетались в нем с босяцким облачением.

Заговорили о литературе.

— Ну что ты говоришь? У него рабская психология, — сказал Саша о творчестве поэта, имя которого Юне было неизвестно. Раскинувшись в кресле, своим бархатным баритоном он как бы заполнил всю комнату. Юна не очень-то понимала, о чем он говорил. Но голос его ее обволакивал, умиротворял. — Сейчас все построено на сублимации, — продолжал Саша.

— А что такое сублимация? — спросила Юна. Она словно вернулась из забытья.

— Ну, детка, — Саша снисходительно взглянул на нее, — где вы воспитывались? Обратитесь к любому школьнику или, в конце концов, к толковому словарю. Это — во-первых. Во-вторых, нужна элементарная культура слушания. Не следить за речью собеседника — неинтеллигентно.

— Во дворе я воспитывалась! На улице! — огрызнулась Юна. — А делать замечание женщине в обществе тоже не признак великой интеллигентности.

— Ну какая вы женщина?! — воскликнул Корнеев, явно заводясь. — Девчонка!

— Ладно, ладно, — примиряюще остановил их Ахрименко, — нашли, из-за чего шуметь. Лучше выпьем кофе… — И хозяин перевел разговор на другую тему: — Как Надя?

— Ничего. Благодарствую. Сейчас ей лучше. Но, вероятно, выйдет на работу не скоро, — ответил Корнеев и стал набирать номер телефона.

Юна опять услышала слово «детка» и бесконечно долго произносимое «ца-ллу-ую».

— Валентину помнишь? — кладя трубку на рычаг, спросил Корнеев Ахрименко. — Маленькая, с приплюснутым носом. Ты еще сказал, что ее лицо можно спутать с начищенным дном сковородки — так гладко все на нем. Говорит, что млеет от любви. Говорит, что скучает за мной…

Он закинул ногу на ногу и начал отхлебывать, смакуя, кофе.

«А еще аристократа корчит! Знатока литературы и искусства, — Юна подумала о нем с неприязнью. — Да он просто дешевка».

Она вдруг вспомнила словцо дворового жаргона. Из того времени, когда мальчишки ее дома, подрастая, начали «строить из себя» подворотнюю шпану и отпускать различные хлесткие словечки. Понятием «дешевка» они определяли показушников и хвастунов.

Подумать только, как он произносит «благодарствую» и «ца-ллу-ую»! На старинный манер. Как все в нем нарочито и неестественно! Как он претенциозен в своей откровенности и наигранной раскрепощенности! Он будто все время позирует и сам за собой наблюдает со стороны.