Ольга Ш. - Вразнос

Как они отмоют, починят комнату, когда ты съедешь? Как зафиксируют пол? Как починят свет? Как сдадут новому жильцу? Какие ему будут сниться кошмары?

Тут в каждой вещи — как чертик на пружине, сидит паническая атака.

Мы с Васей сидим у зеркала, я — элегантная как рояль, с бокалом вина. Сашечка с Каролинкой — за столом.

Все, казалось бы, привычно и знакомо.

Вася ежится от моей близости. Его нога — сама ползет к моей ноге.

— Знаешь, я просто не могу смотреть спокойно на такую обтягивающую одежду, — говорит он тоном «черт меня побери, мадам, если я сейчас не ущипну вас за жопу».

Хотя обычно только хмыкает и качает головой на мальчиков «охо-хо-нюшки», но сегодня он в ударе… И я вся такая тонкая и в джинсах. Это он зря. Сегодня здесь все не о том. Но Вася про это не знает. И у него шевелится в штанах, а у всех, кто в теме, шевелятся волосы на голове.

Я отвечаю смешком: «все шалите, барин!» И вспоминаю — башку-то мне не отрезало — какой у Васи классный.

Каролинка блестит глазками и мелкими глотками отпивает бокальчик.

Саша зовет меня на кухню. Кивает — не вижу. Кивает — не вижу. А! Иду.

Я слегка испортилась, я не различаю знаки.

— Ну, что? Рассказывай.

Я повторяю то, что уже сказано. Звонок. Проверка. Позитив. Признание Черного Алекса.

— Понимаешь, он выглядел таким здоровым, таким бойким… для своего возраста. Чистая кожа, зубы…

С гадливостью машет рукой. Плевал он на Черного Алекса.

— Я ж тебя спрашивал: ты чистая?

Какая гадкая чужая фраза. Какое слово! Это как «белый». Не наше слово. Дворовое.

Слово — мира страха. Регулярных проверок. Из мира тех самых взаправдашних проституток, которых он еще в двадцать лет снимал. Останавливает мент. У нее проверяют паспорт. А паспорта, конечно, нет. Ну, понятно, даешь десятку.

Вот из такой глубины все идет. Вот из такой.

— Чистая! Ты так говоришь, словно я уколы не колол. В жопу. Сам себе.

У него тяжелый подозрительный взгляд. Я игралась и хиханьки. Вляпалась и чуть его не утянула.

Я! Кто я? Неизвестно кто, перезрелая, старая игрушка, которую лишь допускали до игры…

И он! Вы смеетесь! Столько таланта, работы, столько надежд… И все — еще! — только в самом начале.

Сколько позади — побед, концертов, женщин.

Но сколько еще — впереди!

Его НЕЛЬЗЯ разрушать.

И принял он смерть от коня своего. От плюшевой, старой, привычной, верной-без вопросов игрушки! Нет, невозможно!

…Его-то за что — он же правила игры знает? По-жесткому, по-дворовому. Он выжил. И не через такое проходил. А меня «никто никогда не обижал»!

В мраморном молчании возвращаемся в комнату.

Каролинка попивает из бокальчика и весело крутит головой. Вася мудро улыбается — не понимает, что там, черное, страшное — идет за кулисами?

— Ладно, — кивает Сашечка. — Будем считать, что все здесь свои. — Включая в круг посвященных Каролинку.

Эх, ходи изба, ходи печь, Настасья Филипповна для бедных!

— Я уверена — все, все прошло, ударило только меня. Понимаете? А теперь у всех ТОЧНО все будет хорошо. Теперь есть гарантия. Я пострадала за всех. А вам — вам-то теперь просто надо жить и жить, и играть на этих ваших пианинах.

И прочий шит на запинающемся английском.

Мне хочется всех утешить, простереть крыла… Я — мать, выклевавшая себе сердце, защищая птенцов.

(Встаньте, детки, встаньте в круг!) Что же сегодня все так скучно? Почему под ногами не качается пол, не мигает свет, одежда не летит на пол? Почему сколько мы ни пьем — все трезвы?

Я раскидываю руки, я Джизус Крайст. Урра! Я снова с вами — вот радость-то какая!

А зачем я пришла? Зачем же я приперлась, какие точки над i я хочу поставить? Я приходила сюда как проститутка, которой перестали платить — и она скулит под окном, чтоб обслужить мальчиков забесплатно. Но теперь даже это прошло. Что мне еще надо? Я все сказала по телефону.

Сашечка сползает со стула, роется, достает пульт, они с Васей усаживаются играть.

Вася за синего в кимоно, Сашечка — за красного. Бам — по мордасам. Присел. Отскочил. Сальто назад. И снова по мордасам — бац! Обманное движение. Взял в клинч. Отскочил. И ногой, ногой, ногой!..

— Ах ты так меня!?

Вася уходит пописать. Каролинка возится на кухне. Звонок мобильника.

Сашечка уходит. Гул голоса не удивленный. Но — черный. Возвращается. Что еще? Что у нас еще произошло?

Нам что, мало завязок для сюжета?

Кажется, уже все барабаны охрипли.

И точно, новость — тиха: