Жамбын Пурэв - Гром

Батбаяр хотел спросить Соднома, знает ли он Гомбо бэйсэ, тоже очень хорошего князя, но поостерегся. Телохранитель мог рассердиться. А Содном вдруг стал задумчивым, помрачнел и принялся насвистывать — видно, дело, которое им предстояло сделать, мало его радовало.

К орго гуна они подъехали вечером, когда на долину упали тени гор. В юго-западной части хотона возвышалась большая белая юрта, украшенная красным хольтроком, но вид у нее был заброшенный, будто ее собирались продать с торгов. Во дворе не было ни души, никто не вышел к подъехавшим всадникам — наверняка на этот аил обрушилось несчастье. Содном спешился у коновязи.

— Видно, и кобылиц не доили, значит, кумыса нет. Ну да ладно, им же хуже, — Содном вздохнул и прошептал: — Ты чувствам воли не давай. Держись так, будто у тебя вместо сердца — камень!

Когда они вошли в орго, навстречу им поднялась молодая белолицая княгиня с серебряными заколками в высоко взбитых волосах. Настороженно поглядела в лица вошедших и, видимо догадавшись о цели их приезда, облегченно вздохнула. Поставила кумыс в сандаловом ведерке, спросила:

— Хорошо ли доехали?

Батбаяр заметил, что осунувшееся, бледное лицо княгини Нинсэндэн, ее добрые, полные мольбы и безысходной тоски глаза становятся все спокойнее. Они сидели, пили кумыс и молчали, как впервые встретившиеся и еще дичившиеся друг друга дети.

— Простите нас, княгиня. Но мы люди подневольные, сюда направлены канцелярией, чтобы доставить вас в Онгинский монастырь, — решился, наконец, начать разговор Содном.

Нинсэндэн помолчала, окинула взглядом юрту и, вытерев бархатным рукавом набежавшие слезы, спокойно посмотрела на Соднома.

— И вы меня простите! Как только вы переступили порог, я поняла, зачем вы приехали. Мне и в самом деле незачем здесь оставаться. Я поеду с вами. Но не как преступница, а для того, чтобы вернуться домой. Хану я еще раньше все рассказала. Вот и пришло время возвращаться, — спокойно, и даже, пожалуй, с облегчением промолвила она.

«Если она говорила с ханом, то выходит, что хан знал о проклятиях, которые на него насылали? Что-то не верится», — подумал Содном.

— Как понимать ваши слова, ахайтан? — спросил он.

— Да-да! Я не буду противиться воле неба, как гун и его мать. Я рассказала хану обо всем, что знала. Аха, наверное, помнит об этом. Спорить совершенно не о чем. Я поеду с вами, но только через два дня. Я должна проститься с людьми, которые встретили меня здесь прекрасными еролами как родную, заботились обо мне. Крепостные гуна не нанесли мне ни малейшей обиды, зла я на них не держу и должна непременно с ними встретиться и проститься.

«Такая разумная, спокойная женщина лгать ни за что не станет», — думал Батбаяр, внимательно слушая княгиню.

— Нам приказано вернуться как можно быстрее, поэтому надо ехать немедля, — отрубил Содном.

— Вы вправе этого требовать. Но всю ответственность за нарушение приказа я беру на себя. Содном-гуай! Вы меня знаете. Я не стану обманывать. Я сказала вам истинную правду. Понимаю я и всю тяжесть вины моей матери.

Батбаяру жаль стало княгиню, и он обратился к Содному:

— Если все действительно обстоит именно так, мы должны исполнить ее желание.

Содному хотелось крикнуть: «Не я ли предупреждал, чтобы сердце твое было как камень!». Он растерянно молчал, не зная, как поступить.

Ночью выпал иней, как бы предупреждая, что скоро закружат, засвистят снежные вихри и земля оденется в белый наряд. Школяры, принятые в «школу канцелярских бумаг», каждый день упражнялись в составлении различных документов — с подорожных до прошений на высочайшее имя. Почти все они еще до школы служили в канцеляриях хошунов, при сомонных занги, и любой разбирался в хитростях составления документов ничуть не хуже Батбаяра. Только сейчас Батбаяр понял, каким подспорьем в учебе станет для него бесконечное сидение в канцелярии и переписывание бесчисленных документов и бумаг. Школярам преподавали также маньчжурский язык, кодекс законов Поднебесной, а время от времени, ранним утром, когда на улицах еще не появлялись ни прохожие, ни зеваки, на занятия приходил седой сухонький старичок с тонким, прозрачным лицом — Дагдан тайджи. По рекомендации ханского учителя он преподавал не совсем обычный предмет — «Историю монгольского государства». Был старичок каким-то ветхим, носил очки и ходил, опираясь на шестигранную клюку.