Жамбын Пурэв - Гром

— Какая же в том теперь беда, коли хозяин сам соизволил отдать жеребца в другие руки. И потом бойда-гуай прислал их сюда не коня продавать, а тебе в помощь. Не все же самой по хозяйству хлопотать. Вот оно полегче тебе и будет, — рассудил Дашдамба.

Дуламхорло робко улыбнулась:

— Бедненькие. Откуда же вы?

— Из Гоби, на моленье шли, — ответила Гэрэл. Разговор пошел живее, и вскоре мать с сыном уже пересказывали историю своего появления в Хангае.

На вечерней зорьке заревела скотина, напоминая, что ее пора доить, и Гэрэл встала:

— Ахайтан моя! Я руки помою да пойду к коровам. Вы уж мне укажите, каков будет мой урок, — обратилась она к хозяйке, но Дуламхорло только передернула плечами. Для нее эти слова звучали как насмешка.

— И ты тоже ступай, — приказала Гэрэл сыну. — Будешь телят отгонять, как рассосут коровам вымя.

— После дойки к нам заходите. Устали небось после дальней дороги, — сказал Дашдамба, давая понять, что можно было бы и не посылать на работу только что приехавших людей, и ушел к себе в юрту.

А Гэрэл, не тратя времени понапрасну, подхватила бадейку для молока и следом за Хандой — женой Дашдамбы — пошла к стаду. Так началась для нее с Батбаяром новая жизнь — жизнь батраков в аиле Аюура бойды.

К ночи ударил мороз. Ветер с воем сек тьму ледяной крупой. Плакали в быстро стынущих юртах дети, ревели коровы, блеяли овцы, надрывались от крика люди, загонявшие перепуганную скотину в хашаны. И только в большом княжеском орго царил безмятежный покой. В жаровне уютно рдели угли, отбрасывая на кошмы алые блики. Цогтдарь и Балбар, раскинувшись на енотовых подушках, внимали рассказу Ринчинсаша, вернувшегося с женой после поездки к старшему брату.

— Перед самым нашим отъездом пришла депеша из управления амбаня. Брат сказал, что придется ехать в Да хурээ. Видимо, что-то очень важное. Во всяком случае, переполоху в орго было хоть отбавляй.

— Цену себе набивает. Тоже мне, фигура, — презрительно фыркнула Цогтдарь. Ринчинсаш улыбнулся в сторону, чтобы не видела мать, и продолжал как ни в чем не бывало:

— А до чего же у него мальчишка хорош! Если б вы только видели. Вылитый отец. Глаза большущие — как сливы, сам до того пухлый, что не сразу и подбородок разглядишь среди складок. А общительный какой! Чужих людей совершенно не боится. Мы как приехали — стали его с рук на руки передавать, так он язычок высунул и заливается смехом. Спокойный малыш, просто на удивленье.

— Вы, мама, себе и представить не можете, какой он славный. Ножки такие толстенькие, что в ладони не умещаются. Взяла я его на руки, так он с матерью меня спутал — стал грудь искать. Магсар его рыжим обжорой называет, — стараясь развлечь свекровь, добавила Нинсэндэн.

Дряблые, в густой паутине склеротического румянца, щеки Цогтдарь побурели.

— Ах, бедный он, бедный… И почему это таким славным малышам частенько отмерен совсем короткий век, — сказала она через силу, поднимая на невестку налитые злобой глаза. — Сглазят, непременно сглазят!

— Что вы, мама, — воскликнул Ринчинсаш. — Он у них такой крепенький и вовсе не болеет. Ест хорошо. Да и присматривают за ним все время.

Балбар, не отрывая глаз от языков пламени, огладил лысину и как бы между прочим поинтересовался:

— И что… хорошо смотрят? Или, может быть, к нему специальная стража приставлена?

— Какая там стража. Две няньки играют, да и то по очереди. Во двор часто выносят. Брат все больше сутрами занят, невестка — та вообще очень спокойная, суеты не терпит; выйдет, посмотрит на него и снова в орго — делами заниматься.

— И что это за дела у нее? Уж у кого-кого, а у нас с Магсар, кажется, их меньше всего, — заметила Цогтдарь, перебирая четки. Янтарные с коралловыми бусинами [15] В монгольских четках через каждые двадцать семь бусин вставлена одна большая, в данном случае коралловая. , они утекали у нее меж пальцев и в те минуты, когда Мудрейшая читала молитву, и даже тогда, когда рот ее изрыгал проклятия.

Высокомерие свекрови возмутило Нинсэндэн.

— А мне показалось, что там больше всего хлопот именно у Магсар, — пристально глядя на свекровь, возразила она. — Кто бы ни посетил деверя: князья или ламы, свои или проезжие — каждого она встретит, посадит, о здоровье справится, о благополучии семьи расспросит, и угостит, и обласкает. Ей и посидеть некогда.

— Это верно! — согласился Ринчинсаш. — А разговором как владеет! Слово в ее устах будто тончайшая кисть в руках живописца. Так направит беседу, что иной раз и не заметишь, как сойдутся во мнениях два совершенно разных человека. Как говорится, и вымя не истощается, и теленочек поправляется. На первый взгляд в движениях скупа, медлительна, и в то же время ничего из виду не упустит; и знатного и простого — всех приветит, никого вниманием не обойдет. Надо полагать, наша Нинсэндэн переняла хоть чуть-чуть у невестки ее манеру держаться, а? — улыбнулся Ринчинсаш.