Элис Сиболд - Милые кости [litres]

– Давай укроемся, где листва погуще, – сказал он.

– А мотоцикл?

– Дождь кончится – попросим Хэла за нами приехать.

– Ну и влипли! – вырвалось у Линдси.

Сэмюел рассмеялся и взял ее за руку. Не успели они сделать пару шагов, как прогремели раскаты грома, и Линдси вздрогнула. Он покрепче стиснул ее ладонь. В отдалении беспрерывно бились молнии, гром рокотал все сильнее. Линдси, в отличие от меня, всегда боялась грозы: дрожала, не находила себе места. Ей казалось, что во всей округе деревья раскалываются пополам, дома вспыхивают от удара молнии, а собаки забиваются в подвалы.

Они пробирались через низкую поросль, которая даже под защитой деревьев успела пропитаться дождем. Время было еще не позднее, но на землю уже опустились сумерки; Сэмюелу пришлось включить фонарик. В этой безлюдной местности все же ощущалось человеческое присутствие: под ногами то и дело скрежетали жестянки и перекатывались пустые бутылки. И вдруг, сквозь густой кустарник и тьму, оба одновременно заметили ряд разбитых окон, зияющих под самой крышей какого-то старинного особняка в викторианском стиле. Сэмюел тотчас выключил фонарик.

– Думаешь, внутри кто-то есть? – спросила Линдси.

– Уж больно там темно.

– И жутковато.

Они переглянулись, и у моей сестры вырвалось то, о чем подумали оба:

– Зато сухо!

Держась за руки, они что есть духу припустили в сторону дома; только чудо помогло им не свалиться в непролазную грязь.

Вблизи Сэмюел разглядел островерхую крышу и крестообразную резьбу под фронтонами. На первом этаже почти все окна были забиты фанерными щитами, но входная дверь свободно болталась на петлях и колотила по штукатурке внутренней стены. Невзирая на ливень, Сэмюел хотел было получше рассмотреть наружные карнизы и наличники, но вбежал в дом вместе с Линдси. Они остановились за порогом, дрожа и оглядываясь назад, на пригородные лесные заросли. Я мигом осмотрела комнаты. Дом был пуст. По углам не таились привидения, в комнатах не обосновались бродяги.

В этих краях неосвоенные земельные участки исчезали не по дням, а по часам, но именно они были приметами моего детства. Мы жили в районе самой первой застройки, где раньше простирались фермерские угодья. Наш район стал примером для подражания – его точные копии расплодились в огромных количествах, но у меня в памяти прочно засел кусок придорожной местности, еще не изуродованный крашеными заборами и водосточными трубами, мощеными дорожками и гигантскими почтовыми ящиками. То же самое было памятно и Сэмюелу.

– Вау! – изумилась Линдси. – Как по-твоему, сколько лет этой развалюхе?

Ее голос эхом отдавался от стен, как в пустой церкви.

– Сейчас прикинем, – сказал Сэмюел.

Забитые щитами окна не пропускали света, но луч фонарика выхватил камин, а потом и деревянные защитные рейки вдоль стен, где некогда стояли стулья.

– Гляди, какой пол. – Сэмюел опустился на колени, увлекая за собой Линдси. – Паркет наборного дерева. Видно, хозяева были покруче своих соседей.

Линдси улыбнулась. Если Хэла в этой жизни интересовали только мотоциклетные двигатели, то Сэмюел был сам не свой до деревянной архитектуры.

Он провел пальцами по полу и заставил Линдси сделать то же самое.

– Этой развалюхе цены нет, – заключил он.

– Викторианский стиль? – попыталась угадать Линдси.

– Даже боюсь произносить, – сказал Сэмюел, – но сдается мне, это неоготика. По карнизам, я заметил, идут крестообразные раскосы, значит, дом построен после тысяча восемьсот шестидесятого года.

– Смотри-ка, – кивнула Линдси.

В самом центре комнаты чернело старое кострище.

– Просто варварство, – расстроился Сэмюел.

– Странно, почему было не разжечь камин? Хоть в этой комнате, хоть в любой другой.

Но Сэмюел, пытаясь разобраться в типах перекрытий, уже разглядывал дыру, прожженную пламенем в потолке.

– Давай слазаем наверх, – предложил он.

– Как в склепе, – посетовала Линдси, оказавшись на лестнице. – Такая тишина – прямо уши закладывает.

Не останавливаясь, Сэмюел осторожно стукнул кулаком по штукатурке.

– Здесь кого-нибудь замуровать – как нечего делать.

И тут настал один из тех неловких моментов, которых они всегда старались избегать, а я ждала с нетерпением. Сами собой всплывали главные вопросы. Где сейчас я? Будет ли упомянуто мое имя? Будет ли сказано обо мне хоть слово? В последнее время, как ни печально, ответ был один: нет. На моей улице больше не бывало праздника.