Элис Сиболд - Милые кости [litres]

Глаза: косметика, наложенная рукой бабушки Линн, лишь отчасти избавила Линдси от повального наваждения, когда в ее глазах всем чудились мои. Если Линдси видела свои глаза со стороны – в зеркальце одноклассницы, в витрине магазина, – она спешила отвернуться. Но больше всех страдал мой отец. Во время их разговора Линдси осознала: пока обсуждается эта тема – мистер Гарви, моя одежда, сумка с учебниками, тело, мой характер, – отец сосредоточен исключительно на мне и не рассматривает ее как трагическое воплощение обеих своих дочерей.

– То есть ты хочешь проникнуть к нему в дом? – уточнила Линдси.

Они в упор смотрели друг на друга, боясь признаться в опасных замыслах. После некоторого колебания отец промямлил: мол, такие действия противозаконны, нет, он еще об этом не думал, но Линдси уже поняла, что это неправда. Поняла она и другое: ему нужен сообщник.

– Не буду тебе мешать, дочка, – сказал он.

Линдси согласно кивнула и отвернулась, по-своему истолковав последнюю фразу.

Бабушка Линн приехала в понедельник, накануне Дня благодарения. Ее взгляд, который лучом лазера выхватывал малейшие прыщики на лице внучки, теперь обнаружил что-то неладное за улыбкой дочери, за умиротворенностью плавных движений, за оживлением, которое наступало с приходом полицейских, в особенности Лена Фэнермена.

А когда моя мама отказалась от помощи отца, предложившего вместе убрать со стола после обеда, взгляд-лазер был отключен за ненадобностью. Непререкаемым тоном, к изумлению всех сидящих за столом и к облегчению моей сестры, бабушка Линн сделала заявление:

– Абигайль, помогать буду я. Управимся вдвоем, на то мы и мать с дочкой.

– Зачем?

Моя мама успела прикинуть, как отпустит Линдси, а сама проведет вечер у раковины, неторопливо перемывая тарелки и глядя в окно, пока темнота не выведет ее отражение на оконном стекле. А там, глядишь, и телевизор умолкнет, и можно будет снова остаться наедине с собой.

– Не хочу маникюр портить, – сказала бабушка Линн, подвязывая фартук поверх расклешенного книзу бежевого платья. – Ты будешь мыть, а я – вытирать.

– Мама, честное слово, это никому не нужно.

– Нет, нужно, уж ты поверь, милочка, – сказала бабушка Линн.

Что-то назидательное и ядовитое сквозило в этом слове: «милочка».

Бакли взял моего отца за руку и повел в соседнюю комнату смотреть телевизор. Они заняли свои любимые места, а Линдси, получив амнистию, побежала наверх звонить Сэмюелу.

Странно было это видеть. Непривычно. Бабушка в кухонном фартуке, с полотенцем в руках, как матадор с красной тряпкой, нацеливается на вымытые тарелки.

За мытьем посуды они не разговаривали, и эта тишина, нарушаемая только плеском горячей воды, скрипом чистой посуды и звяканьем столового серебра, постепенно заполнялась невыносимым напряжением. Из-за стенки доносились вопли футбольного комментатора, и это было не менее странно. Папа никогда не смотрел футбол, он интересовался только баскетболом. А бабушка Линн никогда не снисходила до мытья посуды: она из принципа покупала готовые «заморозки» или заказывала еду в ресторане с доставкой на дом.

– Все, баста, – не выдержала она. – Держи, – и сунула моей маме очередную чистую тарелку. – У меня к тебе серьезный разговор – боюсь, я все переколочу. Пойдем-ка прогуляемся.

– Нет, мама, сначала надо…

– Сначала надо прогуляться.

– Когда разделаюсь с посудой.

– Послушай, – сказала бабушка, – я не обманываюсь: я – это я, а ты – это ты, и мы с тобой разные, что ничуть тебя не огорчает. Но меня не проведешь. Я чую: здесь пахнет жареным. Понятно?

По маминому лицу пробежала тень, мягкая и неуловимая, как ее собственное отражение в мыльной воде.

– О чем ты?

– Есть кое-какие соображения, но я не собираюсь делиться ими здесь.

Так держать, бабушка Линн, подумала я. Мне еще не доводилось видеть ее такой взвинченной.

Трудностей с уходом из дому не предвиделось. Мой папа, с его-то больным коленом, ни за что не вызвался бы их сопровождать, тем более что Бакли непременно увязался бы следом.

Моя мать замолчала. Ей некуда было деваться. Они спустились в гараж, бросили фартуки на крышу «мустанга», а потом мама наклонилась и подняла дверь.

Время было еще не позднее, их прогулка начиналась при дневном свете.

– Можно собаку взять, – предложила моя мама.

– Нет уж, пойдешь вдвоем с матерью, – отрезала бабушка Линн. – Сладкая парочка.

Они никогда не были близки. И обе это понимали, но не любили признавать. Изредка друг дружку подкалывали, как две девчонки, которые не очень-то ладят, но во всей округе не могут найти других сверстниц. Зато теперь бабушка, которая раньше только смотрела, как ее дочь несется по воле волн, уверенно шла на сближение, хотя раньше к этому не стремилась.