Элис Сиболд - Милые кости [litres]

В больничной полутьме над кроватью моего отца жужжала флуоресцентная лампа. На рассвете в этот полумрак ворвалась моя сестра.

Мама и брат с сестрой проснулись от воя полицейской сирены. Они спустились из своих комнат в темную кухню.

– Сбегай, разбуди отца, – обратилась мама к Линдси. – Неужели он все проспал?

И моя сестра побежала наверх. Все знали, где его искать. Последние полгода зеленое кресло в кабинете служило ему кроватью.

– Его тут нет! – закричала моя сестра, чувствуя неладное. – Ушел! Мама! Мам! Папы здесь нет! – Линдси вдруг превратилась в испуганного ребенка.

– Черт побери! – вырвалось у мамы.

– Мамуля? – забеспокоился Бакли.

Линдси ворвалась в кухню. Моя мама отвернулась к плите и взялась за чайник. Даже со спины было видно: она превратилась в комок нервов.

– Мама, – дергала ее Линдси, – надо что-то делать.

– Неужели непонятно?.. – Мама на секунду замерла, не выпуская из рук банку чая «Эрл Грей».

– Что?

Опустив банку, она включила газ и обернулась. И своими глазами увидела, как Бакли, нервно сосущий большой палец, прижался к моей сестре.

– Он погнался за тем соседом; это не к добру.

– Надо спешить, мама, – настаивала Линдси. – Надо бежать на помощь.

– Нет.

– Мама, надо его спасать.

– Бакли, не смей сосать палец!

От испуга мой брат разразился горькими слезами, и сестра наклонилась, чтобы покрепче прижать его к себе. Потом она подняла глаза:

– Тогда я одна пойду.

– Никуда ты не пойдешь, – отрезала моя мама. – Он сам явится. Это не нашего ума дело.

– Мам, – стояла на своем Линдси, – а вдруг он ранен?

Бакли перестал реветь и только переводил глаза с мамы на сестру. Он понимал, что означает «ранен» и кто подевался неизвестно куда.

Моя мама со значением посмотрела на Линдси:

– Вопрос закрыт. Либо ступай к себе в комнату, либо жди здесь, вместе со мной. Одно из двух.

У Линдси отнялся язык. Она не сводила глаз с мамы, а сама хотела одного: бежать, лететь к моему отцу, ко мне, туда, где теперь – она это явственно представляла – билось сердце нашей семьи. Но тепло, исходящее от Бакли, удерживало ее на месте.

– Бакли, – проговорила она, – пошли наверх. Возьму тебя к себе.

До него начала доходить простая истина: если тебе делают поблажки – значит, случилось что-то страшное.

Когда позвонили из полиции, мама подбежала к аппарату в прихожей.

– Его ударили нашей бейсбольной битой! – выпалила она, хватая плащ, ключи и губную помаду.

Моя сестра вдруг ощутила страшную пустоту и в то же время огромную ответственность. Бакли нельзя было оставить без присмотра, а Линдси не умела водить машину. И потом, все ведь было предельно ясно. Место жены – рядом с мужем, разве не так?

Дозвонившись до матери Нейта, – все равно никто в округе уже не спал, – моя сестра четко продумала свои действия. Прежде всего она набрала номер Сэмюела. Не прошло и часа, как мать Нейта уже забрала к себе Бакли, а перед нашим домом затормозил мотоцикл Хэла. От такого у любой девчонки захватит дух: впервые в жизни вскочить на мотоцикл, прижаться к классному парню… но все помыслы Линдси устремились к нашему отцу.

Когда она вбежала в палату, мамы там не было, только мы с отцом. Остановившись у кровати, моя сестра беззвучно заплакала.

– Папа? – звала она. – Папа, ты жив?

Дверь приоткрылась. В палату заглянул Хэл Хеклер – рослый, видный, классный.

– Линдси, – окликнул он, – если что – я в вестибюле.

Она обернулась, не скрывая слез:

– Спасибо, Хэл. Если увидишь маму…

– Скажу, что ты здесь.

Линдси взяла моего отца за руку и стала вглядываться в его лицо, ища хоть малейшие признаки жизни. Она взрослела у меня на глазах. Я прислушалась: она шепотом повторяла песенку, которую пел нам с ней отец, когда Бакли еще не родился:

Я мечтала, чтобы папино лицо осветилось улыбкой, но он был где-то далеко, под дурманом наркоза, под пятой ночного ужаса, за гранью бытия. На положенный срок свинцовые кандалы анестезии сковали сознание. Восковые стены сомкнулись в благословенном прошлом, где была жива любимая дочь, где не думалось о коленной чашечке, где не звучали слова детской песенки, которую напевала другая любимая дочь.

– Когда мертвые отпустят живых, – говорила мне Фрэнни, – живые смогут жить дальше.