Элис Сиболд - Милые кости [litres]

– А мертвые? – спрашивала я. – Нам-то куда деваться?

Ответа не было.

Лен Фэнермен примчался в больницу по телефонному звонку. Диспетчер сообщил, что его вызывает Абигайль Сэлмон.

Мой отец был еще в операционной; мама расхаживала по коридору у поста медсестер. Она приехала в плаще, накинутом прямо на тонкую ночную сорочку. На ногах домашние тапочки, похожие на балетные пуанты. Волосы распущены по плечам – ни в карманах, ни в сумочке, как назло, не завалялось ни одной круглой резинки. Только губы привычно подкрашены ярко-алым.

Заметив, что в конце длинного белого коридора появился Лен, она немного успокоилась.

– Абигайль, – только и произнес он, приблизившись.

– О, Лен, – отозвалась она.

По лицу было видно: больше ей ничего не приходит в голову. У нее было одно желание – выдохнуть его имя. Все остальное не умещалось в слова.

Как только Лен с моей матерью соприкоснулись руками, дежурные сестры как по команде отвернулись. Они были достаточно хорошо вышколены, чтобы не глазеть на посетителей, но тем не менее успели заметить, что этот мужчина небезразличен жене потерпевшего.

– Выйдем в вестибюль, – предложил Лен и повел мою мать по коридору.

Она сразу сказала, что мой отец на операции. А Лен поведал, что произошло на кукурузном поле.

– Видимо, он принял эту девочку за Джорджа Гарви.

– Клариссу? – Моя мать в изумлении остановилась, не дойдя нескольких шагов до вестибюля.

– Там же было темно, Абигайль. Он бросился на свет фонарика – вот и все. Мои слова его не убедили. Ему повсюду мерещится Гарви.

– А Кларисса не пострадала?

– Пара царапин. Промыли и отпустили домой. Девочка билась в истерике. Крик, слезы. Роковое совпадение – она же была подружкой Сюзи.

Хэл положил ноги на шлем, прихваченный для Линдси, и задремал в темном углу. Услышав голоса, он заворочался.

Это была моя мама с каким-то легавым. Хэл вжался в кресло и потупился, чтобы длинные волосы спрятали физиономию. Надеялся, что его не узнают.

Но мама вспомнила куртку, в которой приходил к нам Сэмюел, и у нее в голове мелькнуло: «Сэмюел тоже здесь», но следующей мыслью было: «Это его брат».

– Присядем. – Лен указал на ряд стульев у противоположной стены.

– Нет, мне легче, когда я хожу, – ответила моя мама. – Врачи говорят, операция займет не меньше часа, а до этого ничего определенного сказать нельзя.

– Куда пойдем?

– Сигареты есть?

– Конечно есть, – виновато улыбнулся Лен.

Он никак не мог поймать ее взгляд. Она смотрела в никуда. В глазах была отрешенность, и ему захотелось помахать рукой у нее перед носом, встряхнуть ее за плечи, чтобы вернуть на землю, заставить смотреть прямо. На него.

– Пошли на воздух.

Рядом с отцовской палатой обнаружился узкий забетонированный балкон. Его использовали для технических целей: там стоял кондиционер, из которого с жужжанием струился горячий воздух, сразу окутавший их плотной пеленой. Они курили и смотрели друг на друга, будто разом, без лишних слов, открыли новую страницу, на которой для памяти записали неотложное дело.

– Как умерла твоя жена? – спросила моя мама.

– Покончила с собой.

Волосы падали ей на лицо, и мне почему-то вспомнилось жеманство Клариссы. Если мы с ней, бродя по торговому центру, встречали мальчишек, она начинала нервно хихикать и стрелять глазами – хотела убедиться, что ее заметили. Но не меньше поразили меня мамины красные губы, которые посасывали сигарету и выпускали тонкие струйки дыма. Такой облик я видела один раз в жизни, на той фотографии. Эта мать так и не родила нас – своих детей.

– Почему она наложила на себя руки?

– Этот вопрос точит меня изо дня в день, стоит только отвлечься от таких дел, как убийство твоей дочери.

Мамины губы скривились в странной усмешке.

– Повтори.

– Что именно? – Лен едва удержался, чтобы не обвести пальцем контуры ее рта.

– «Убийство моей дочери», – выговорила мама.

– В чем дело, Абигайль?

– Никто не произносит этого вслух. Даже соседи. Все говорят: «ужасная трагедия» или как-то так.

Я хочу, чтобы вещи назывались своими именами. Чтобы хоть один человек высказался открыто. Раньше я была к этому не готова, а теперь – созрела.

Не загасив окурок, моя мама бросила его на цементный пол и обхватила ладонями лицо Лена:

– Ну, говори.

– Убийство твоей дочери.

– Спасибо тебе.

И тут я увидела, как этот плоский красный рот преодолел незримую границу между моей матерью и остальным миром. Она притянула Лена к себе и неторопливо поцеловала в губы. Сперва он опешил. Все его тело напряглось с немым криком «НЕТ», но это «НЕТ» ослабло и потускнело, кануло в решетку жужжащего кондиционера. Она расстегнула на себе плащ. Он положил руку на полупрозрачную материю тонкой ночной сорочки.