Джон Бойн - Лестница в небо

– Как у Эриха Акерманна, – сказала я.

– Эрих Акерманн был нацистом! – крикнул ты, выходя из себя. – Ты же сама так говорила. Нас с ним нельзя ставить на одну доску.

– Правда в том, – произнесла я, глядя прямо тебе в глаза, – что ты вообще не писатель, Морис. Ты отчаянно хочешь им стать, но у тебя нет таланта. И никогда его не было. Именно поэтому ты всегда присасывался к людям успешнее тебя, притворялся их другом, а потом бросал их, когда они становились тебе бесполезны. Должно быть, ты считал, что все твои Рождества наступили разом, когда моя карьера пошла в гору.

– Заткнись, – рявкнул ты, и лицо твое теперь уже исказилось от гнева.

– Но штука в том, что я – писатель , – продолжала я. – И та книга, которую ты выдаешь миру за свою, принадлежит мне . Я – все, чем ты не стал. Ты просто писака. Ты украл жизнь Акерманна, у меня ты украл мои слова. В свой самый никудышный день любой мой студент способнее тебя.

– Лучше б ты замолкла, – сказал ты, и подбородок у тебя дрожал от ярости.

– Пошел ты вон, Морис, – произнесла я, ощущая в себе силу; я себя чувствовала сильнее, чем в тот вечер, когда ты меня изнасиловал. – Я хочу, чтоб ты немедленно убирался вон, ты меня понял? Если не хочешь задержаться и послушать, как я звоню всем этим людям.

Я отвернулась от тебя, а ты потянул меня к себе, разворачивая меня кругом. И при этом я ощутила, как у меня на вершине лестницы подворачивается лодыжка. Я потянулась к перилам – тем сломанным перилам, которые я столько раз уже просила тебя починить, – но моя рука с ними не встретилась. Все ощущалось так, словно я двигаюсь в замедленной съемке. Как будто наблюдала за собою откуда-то сверху, пока пялилась на тебя, сознавая, что сейчас я упаду. Мне только и нужно было, чтоб ты протянул руку и схватил меня, – и тогда я снова окажусь в безопасности. Я произнесла твое имя:

– Морис.

Простояла я так, по ощущениям, целую вечность, не способная упасть, не в силах вернуть себе равновесие, – и тут увидела ясную решимость у тебя на лице. Ты точно знал, что должен сделать, чтобы спасти себя.

Ты протянул руку и мягким, почти что нежным хлопком подтолкнул меня.

Я уж и не помню, сколько я здесь. Представление о времени теряет всякую достоверность, какая у него вообще может быть, если ты заперт в коме. Но дольше нескольких недель – в этом-то я уверена. Может, месяц или два? Мне не больно, что хорошо, но я не осознаю и внятного отсутствия боли. Лучше всего мне удастся описать это так: есть сознание, но нет тела, нет ни движения, ни выражения. Я – антология мыслей и воспоминаний в капкане окаменевшей скорлупы. Я могу видеть все, что вокруг меня, однако глаза мои отказываются открываться. Я слышу все звуки, но не могу сделать так, чтобы услышали меня. Я одна – и вместе с тем меня часто окружают люди.

Есть, разумеется, медсестры. Каждое утро они моют меня мягкими губками и тепловатой водой. Перемещают мои руки и ноги, осторожно сгибая их в локтях и коленях, чтобы мышцы не атрофировались. Они вращают мои запястья и лодыжки, постригают мне ногти, смачивают кожу увлажнителями. Они опустошают мешки, наполненные моими испражнениями, и заменяют их, чтобы я могла опустошаться вновь. И все же они, кажется, забывают, что некогда я была жива, что я до сих пор жива, и ведут такие вот пересуды поверх моего бездвижного тела:

Сестра 1 : Ты же знаешь, кто она, правда?

Сестра 2 : Нет, кто?

Сестра 1 : Она писатель. Сочинила то телешоу, “Ярость” называется, она все призы получила пару лет назад.

Сестра 2 : Ой, я такое не смотрела. Книгу читала, мне она немного претенциозной показалась.

Сестра 1 : А я не читала. Я всегда говорю: если книжка хоть сколько-то хорошая, рано или поздно в ящик она попадет. У меня все равно нынче времени читать нету.

Сестра 2 : Ну, ты не много потеряла.

Сестра 1 : Когда моложе была, тогда читала много.

Или вот такие:

Сестра 1 : Ты мужа ее видела, наверное?

Сестра 2 : Боже, да. Будь я лет на десять моложе и фунтов на двадцать полегче!

Сестра 1 : Бедняга просто безутешен. Должно быть, очень ее любил.

Сестра 2 : Я этого не вижу. В смысле, она не уродка, конечно, но он совсем в другой стратосфере. И знаешь, еще эта штука с цветом кожи.

Сестра 1 (смеясь) : Нельзя такое говорить!

Сестра 2 : Ой, да я ж ничего. Я ж не расистка или как-то. Просто сказала. Мой двоюродный, Джимми, – он на черной девушке женился, а она от него в конце сбежала. И детей забрала с собой. Бедный олух так от этого и не оправился. Осторожней надо быть. Только и всего.