Джон Бойн - Лестница в небо

– Все довольно просто. Я говорю, что оригинальная рукопись романа – авторства Идит. Затем Идит упала с лестницы, и я взял то, что она написала, вполне прилежно над этим потрудился, должен признаться, и превратил в роман Мориса Свифта. Как нечто вроде… дани памяти ей.

– Но об этом вы раньше никогда не упоминали, – вымолвил он.

– Неужели?

– Нет. Я прочел все интервью, какие вы давали касательно этой книги, и ни в одном вы ни словом не обмолвились о вкладе вашей жены.

– Полагаю, тогда мне это не казалось таким уж важным. Здесь чуточку похоже на то, как оно было с Эрихом, – с какой-то стороны. Он рассказал мне историю, и я приспособил ее к собственным нуждам. У Идит был роман, она умерла, и я приспособил и его к своим собственным нуждам. Между этими двумя сценариями не так уж много разницы. Это было совершенно законное предприятие.

Пока я слушал, как произношу эти слова вслух, они не казались мне настолько уж кошмарными, как я это себе представлял. На самом деле объяснение получалось вполне разумное.

– И вы не считаете, что в этом есть что-то бесчестное? – спросил Тео.

– Ни в малейшей степени, – ответил я с напускной невинностью. – А вы что, считаете?

В уме у меня промелькнула сцена из романа. Тот миг под конец “Хауардз-Энда”, когда Долли, глупая девчонка, открывает, что в завещании Рут отписала дом Маргарет Шлегель, но Хенри выбросил оскорбительную записку в огонь. “Я не сделал ничего дурного, правда?” [67] Э. М. Форстер, “Говардс-Энд” (1910), здесь и далее пер. Н. Жутовской. – спрашивает он. И Маргарет, которая столько всего пережила, качает головой и произносит: “Нет, дорогой. Ничего дурного не произошло”.

Тео, однако, был отнюдь не Маргарет Шлегель.

– Если честно, то да, считаю.

– Ох, тогда я думаю, что вы чересчур чопорны. Смотрите, Идит умерла. Ну или в коме лежала, так или иначе. А рукопись существовала. Очевидно было, что книге будет сопутствовать громкий успех, если только придать ей нужную форму. Поэтому, разумеется, я и употребил то, что после Идит осталось. Я был ей этим обязан. Окажись вы на моем месте, не сделали б вы того же самого? Из любви?

– Нет! – воскликнул он, подаваясь вперед, и изумление у него на лице изрядно испугало меня. Неужели я недооценивал, насколько всерьез он это воспримет? – Мне бы такое даже в голову не пришло!

– Хм, – произнес я, раздумывая над его словами. – Тогда, возможно, воображение у меня все же водится.

– Морис. Я не знаю, как…

– Слушайте, я сделал то, что сделал, и от этого не отказываюсь, нормально? Как еще мне надлежало поступить? Издать его посмертно под ее собственным именем? Что хорошего бы это принесло? Писателя, который продвигал бы эту книгу, больше нет. Из нее никто бы не читал на фестивалях. Книга, вероятно, просто скончалась бы. Нет, гораздо больше смысла было в том, чтобы присвоить ее и принять все лавры, что ей причитались. Уж что-что, а данью памяти Идит стал тот горячий прием, какой оказали книге.

– Охренеть, – тихонько произнес Тео, качая головой и на несколько минут погружаясь в свою пинту. Время от времени он царапал что-то у себя в блокноте, но со своего места я не мог разобрать, что именно, и не спрашивал, что там такое он пишет. Я ждал, пока он не окажется готов, – сидел тихо, наслаждался выпивкой, пока Тео наконец не глянул на меня, и я ему не улыбнулся.

– Еще по одной? – спросил я.

Пока я стоял у бара, меня обуяло облегчение пополам с тревогой. Я рассказал правду – ну, или какой-то ее вариант, во всяком случае, – и подал все так, чтоб было ясно: я не считаю, будто здесь есть из-за чего полошиться. Возможно, Тео удивился тому, что я сказал, но он же не мог призвать меня за это к ответу. Первоначальная рукопись Идит давно уже отправилась в мусорную корзину, и, если бы он предпочел написать об этом у себя в дипломе, я б сумел либо отрицать это, либо не отступаться ни от единого слова и утверждать, что да, моя покойная жена разрабатывала смутный замысел или же мы писали роман вместе, но умерла она в самом начале работы. И я просто продолжил нашу книгу.

Барменша наливала нам выпить, а мне случилось бросить взгляд в другой угол паба, и мое внимание привлекло знакомое лицо – два знакомых лица, точнее. Я быстро отвернулся, надеясь, что они меня не заметят, но, вероятно, мой резкий жест притянул к себе их взгляды, и они посмотрели в мою сторону – и тут же меня узнали. Последовал миг неловкости, но затем знакомцы мои приветственно вскинули руки, и я кивнул в ответ, выдавив улыбку, а затем понес стаканы к нашему столику. Мне хотелось сесть и посмотреть, изменилось ли теперь что-то между нами с Тео, но никуда не денешься. Мне вряд ли удастся сосредоточиться, пока не подойду к своим.