Джон Бойн - Лестница в небо

– Трудно сказать, – ответил я, пожимая плечами. – Когда-то они, конечно, дружили. Драйден посвятил одну свою пьесу Рочестеру, который как-то поучаствовал в ее сочинении, и, возможно, граф ощущал, что ему перепало недостаточно славы от этой работы. “Модный брак”, если мне не изменяет память. Но вы же знаете писателей. Они могут быть безжалостны в том, как пользуются друг другом, чтобы добраться до самого верха. Меня удивляет, если честно, что больше их друг друга не поубивали.

– Вы говорите “их”, – сказал Тео с полуулыбкой. – А не “нас”?

– Ладно, нас, – согласился я, поправившись. – Удивительно, что больше нас не убивает друг друга. Для такой художественной области здесь до ужаса много народу, кому хочется уделать кого-то еще и выглядеть лучшим. Одних лишь собственных успехов тут просто недостаточно.

– Когда преуспевает друг, – произнес Тео, – во мне умирает какая-то малость. Это же Трумен Капоте сказал, нет?

– Нет, это Гор [66] Впервые в такой формулировке – в интервью Сьюзен Барнз в сентябре 1973 года в лондонском издании “Санди Таймс Мэгэзин”. , – ответил я, вспомнив скорбные глаза, глядевшие на меня из-под простыней в ранний утренний час в “Ласточкином гнезде”, в “Ла Рондинайе”, когда я стоял перед ним и снимал халат, готовясь одержать свою величайшую победу. Но Гор просто покачал головой – вероятно, от сожаления, что уже не способен играть в эту игру, и перекатился на бок, засыпая снова. Это, конечно, разочаровало меня и немало унизило, но в то же время я восхитился его волей. – Вы же слышали старую поговорку про честолюбие, нет?

Он покачал головой.

– Это как ставить лесенку в небо. Бессмысленная трата энергии. Как бы то ни было, на чем мы вчера остановились? Я планировал рассказать вам что-то про Дэниэла, так?

Что-то сдвинулось в моем отношении к Тео после вчерашнего дня. Хоть я всю дорогу его использовал и был готов держаться своего плана, пока не достиг бы цели, я начал ощущать, будто мне может быть полезно по пути выгрузить ему немного своих сожалений. Возможно, это отпугнет призрак Дэниэла и он перестанет меня преследовать. Иногда я чуял в этом простодушном юнце родственную душу и ощущал, будто он и впрямь способен понять, зачем я совершал кое-какие свои поступки. И что он окажется способен меня простить. Но для этого мне следовало быть с ним честным. Очевидно, доходить можно лишь до определенной грани, чтобы не выдать себя окончательно, но мне было интересно, способен ли я выгрузить некоторые свои злодейства и по-прежнему располагать его уважением.

– Только если вам этого хочется, – произнес он, держа блокнот на столе, а ручку наготове. – Мне не хочется разнюхивать.

– Я не возражаю, – ответил я. – Мне никогда толком не выпадало возможности поговорить о нем, несмотря на то что он почти все время нейдет у меня из ума. Но, прежде чем начну, надо бы вернуться немного глубже. К моей жене.

Он пролистал свои заметки.

– Идит Кэмберли, – кивнув, произнес он. – Вообще-то я прочел ее роман несколько недель назад. “Страх”. Очень хороший был.

– Был, – согласился я.

– Она скончалась довольно молодой, так?

– Как ни печально, но да. Мы в то время жили в Норидже. Она упала с лестницы. Я собирался починить там перила с тех самых пор, как мы въехали в этот дом, но отчего-то так никогда и не собрался. Слишком занят был своим новым романом. Несколько месяцев после этого она провела в коме, и со временем было принято решение отключить системы жизнеобеспечения.

– Это решение приняли вы?

– Да, я.

– Наверняка это было очень трудно.

– Конечно, – ответил я. – Она была моей женой.

– И вы ее любили.

– Я б не женился на ней, если б не любил.

– Она была черной, правда? – спросил Тео, и я нахмурился, удивленный вопросом.

– Это отчего-то важно? – спросил я. – Для вашего диплома, я имею в виду.

– Только в том смысле, что, должно быть, тогда это было трудно. Состоять в расово-смешанных отношениях.

– Да не очень-то, нет, – сказал я, пожимая плечами. – Это ж не 1950-е, знаете, – то были 1990-е. Человеку вашего возраста это может казаться чем-то очень давним, но на самом деле – и глазом моргнуть не успели. А в тех кругах, где мы вращались, крайне маловероятно, чтобы кто-то придерживался каких-либо расистских взглядов. Да, время от времени кто-нибудь мог искоса на нас глянуть на улице, и порой какой-нибудь необразованный гаденыш отпускал грубое замечание, когда мы проходили мимо. Но это пустяки по сравнению с тем, что пережили предыдущие поколения.