Анастасия Разумова - Дрожащий мост

Я не знал, чем утешить Лилию. На самом деле, в мире очень мало слов, которые могут утешить.

— Ты до сих пор хочешь убежать? — спросил я ее.

— Не знаю, — ответила она. — Наверное…

— Был у меня один знакомый, — вспомнил я. — Он говорил: пока тебе не исполнилось восемнадцати, со свободой личности все очень тухло.

Со мной в комнате жили еще двое ребят. Приехали в тот же день, что и мы с Щепкой. Молча затолкали чемоданы в шкаф, легли на кровати и отвернулись. Даже рассмотреть толком их не успел. Утром, за завтраком, я попытался пересчитать, сколько всего народу здесь собралось. Вышло двадцать шесть человек, больше юношей. Девушек всего пять (правда, потом расчеты изменились: один юноша оказался девушкой, со впалой грудью и выбритой налысо головой). Всегда знал, что девчонки крепче стоят на земле и реже слетают с катушек. Нас хорошо кормили, отчего у парочки бродяг, не привыкших к такому богатому питанию, случалось сильное расстройство желудка.

Мы занимались с психологами. В группах, индивидуально, в парах, в комнате без окон с мягкими коврами, на траве под солнцем, утром, днем, вечером, писали, рисовали, говорили, даже пели. По вечерам собирались в кружок, точь-в-точь слепые, которым читали газеты. Обменивались впечатлениями, слушали друг друга. Поначалу мне эта идея совсем не понравилась. Но наши психологи успокоили: говорить — только по желанию и о чем угодно. Хоть о бабочках. Удивительно, но простая штука — говорить по желанию и о чем угодно — так редко удавалась нам в обычной жизни, что на первых порах мы и двух слов выдавить не могли. А потом нас было не заткнуть, честное слово. Какие только истории ни всплывали из подсознания. Один парень все вспоминал, как в семь лет ходил с классом в музей и увидел смерть лося. Чучела, конечно: два волка бросаются на истомленного борьбой сохатого, клыки их застыли в нескольких сантиметрах от шеи.

— А он такой… а у него… глаза, понимаете? — говорил парень, пытаясь изобразить поразившего его лося.

Может быть, впервые в жизни кто-то слушал нас всерьез, не для того, чтобы посмеяться, найти уязвимое место или получить выгоду. Просто слушал внимательно и иногда даже отвечал. Странноватое ощущение, ведь мы не были близкими друг другу людьми. Я заметил, что тоже слушаю. Хотя обычно терпеть не мог, когда кто-то рассказывал о себе и своей жизни. Раньше от таких разговоров я ускользал и замыкался в собственных мыслях, изредка кивая и издавая звуки вроде: «М-м», только чтобы собеседник не стал обиженно переспрашивать или, не дай бог, повторять свои идиотские истории.

Нам давали какие-то мелкие белые таблетки. Не знаю, хорошая ли работа психологов или эти таблетки делали нас спокойными и благодушными. Трудные подростки, которые должны были передраться в первый же день, а затем выстроить собственную иерархию, основанную на унижениях и издевательствах, вели себя ниже травы, тише воды. Иногда я — из чистого любопытства — размышлял: как бы защищались наши воспитатели, вздумай мы сбиться в агрессивную стаю и вырваться отсюда. Удобнее всего — на вечернем обмене впечатлениями, когда они уже одной ногой в постелях. Двое выбивают стул из-под психолога, двое прижимают к стенке дежурного воспитателя. Кто-нибудь держит дверь столовой. Очень просто. Если бы мы только захотели.

Но никто не хотел. Если и нужно было кого-то защищать в этом лагере от нас, то только нас самих.

Каждый день мы трудились. Девчонки помогали на кухне. Лилия говорила, что потом их обыскивают и пересчитывают ножи. Парни вскапывали небольшой садик или строгали сосновые рейки для новых беседок, мастерили табуреты и стулья. В нашем труде не было особой пользы или смысла, кроме того, что мы находились под присмотром и не могли навредить себе.

Как-то мы шли на очередное бессмысленное задание, сбитые в мрачную группку. Тут меня накрыло. Я смотрел на каждого человека, и на себя, в голове бились неясные, путаные догадки. Я думал, что каждый из нас по-своему пытался одолеть невыносимое одиночество, на которое изначально обречен человек. Нас мучили тревога, стыд, чувство вины, выросшие из ощущения собственной отчужденности. Но наши попытки, если посмотреть со стороны, были до слез несообразными, как будто ребенок хочет остановить многотонный грузовик ручонками. Кто-то рвался уничтожить себя — прекратить череду случайностей, главной из которых была случайная подневольность рождения. Кто-то стирал границы между собой и миром, спускаясь в сумеречное состояние под наркотиками или алкоголем. Кто-то, как несчастная Лилия, не умеющая преодолевать смутные тревоги и страхи иным способом, бросался в отчаянные попытки физической близости, пока эта близость не стала чистой механикой («грязной механикой» — сказала бы она сама). Но самое большое разрушение несли те, кто задумал принудить мир играть по своим правилам. Мы раз за разом терпели поражение. Мир продолжал выталкивать нас из себя в каком-то сюрреалистично затянувшемся акте рождения. Я смотрел на мрачный лес плеч и думал: есть ли выход? Как живут другие люди? Как они вообще могут жить, осознавая случайность своего явления на свет, неизбежность собственной смерти? Как другие исцеляются от одиночества?