Тю Ван - Тайфун

Ноги у Сана стали как ватные, он осел и повалился на кровать.

— Иуда проклятый, за сколько сребреников продал? — прохрипел священник, оглядываясь, словно затравленный зверь.

— Не за сребреники я вас, отец Сан, продал. Я человек верующий и религию уважаю. Но разве можно возлюбить человека, одевающего сутану, чтобы приносить простым людям страшное зло. Пока вы у меня жили, я многое про вас узнал: это ведь вы и ваши сообщники подбивали людей из кооперативов выходить, уничтожать рис на общественных полях, обманывать нас какими-то бумажками, за которые вы немалые деньги брали. Долго я на вас смотрел, прежде чем решился сказать про вас народу. Не хочу я укрывать врага моей деревни, всех честных людей. Вот так, отец Сан, говорите теперь обо мне, что хотите, мне все равно…

При обыске у Сана нашли около семисот донгов, двести незаполненных расписок, другие документы партии «Родина и Вера». Отпираться было бесполезно, и на допросе Сан рассказывал обо всем, называл имена, пытался преуменьшить свое значение в преступной деятельности церкви и свалить вину на других. Из его показаний работники прокуратуры поняли, что возглавила борьбу с народной властью церковь. Враги пытались сбить людей с верного пути, призывая на помощь и деву Марию, и господа бога, и всех святых. Стала ясна подстрекательская роль многочисленных религиозных обществ и организаций: именно их члены занимались вредительством, шантажировали людей, мешая им спокойно жить и трудиться…

Сестру Кхюен доставили в милицию через два часа после отца Сана. Она держала себя дерзко и вызывающе, заявила, что не станет отвечать на вопросы. Ей показали протокол допроса Сана, но и это не возымело действия. Она продолжала молчать. Дело Кхюен передали в суд. Уездное отделение федерации вьетнамских женщин направило к сестре Кхюен общественного защитника. Тридцатилетняя женщина маленького роста, худая, в простом черном платье, похожая на крестьянку, поначалу не произвела никакого впечатления на Кхюен. Когда защитница вошла в камеру, она с презрительной миной отвернулась к стене, даже не поздоровавшись. Однако подумав, Кхюен пришла к мысли, что если ей удастся завоевать поддержку этой защитницы, то на суде хоть один голос прозвучит за нее. Она достала платочек, вытерла несуществующие слезы и с кротким видом повернулась.

— Меня зовут Дам, я буду защищать вас на суде, — сказала женщина.

Потупясь, Кхюен нежным голоском проговорила:

— Я так благодарна вам за милосердие, проявленное ко мне в этот горестный час.

Дам чуть заметно улыбнулась.

— Скоро вы предстанете перед судом, и возможно, я смогу облегчить вашу участь, если вы, конечно, пожелаете быть со мной откровенной.

— Едва ли вам удастся вызволить меня из беды, коли меня считают преступницей. Тем не менее я вам очень признательна… Простите, если говорю невпопад и бессвязно… это все волнение… Мне кажется, вы кадровый работник?

Дам утвердительно кивнула головой.

— Тогда вам хорошо известны чувства человека, попавшего в тюрьму.

— Да, в пятьдесят первом я побывала во французских застенках.

— Скажите, неужели вы верили тогда в справедливость, верили в то, что вас поймут, будут к вам милосердны?

— Это было другое время: французы меня пытали, для них я была явным врагом, непримиримым и опасным.

— Вот видите, — прервала Кхюен, — наши судьбы схожи: я тоже враг, и это подтверждают показания отца Сана и другие свидетельства… Мне ли рассчитывать на снисхождение?..

— Вы неправы, — остановила ее Дам, — разве можно сравнивать ваше положение с моим, эту тюрьму и французскую?! За что боролись вы, я не хочу пока говорить, скажу о том, за что боролась я! — голос Дам неожиданно зазвенел. — Французы захватили деревню, где я жила с семьей, убили моего мужа, сожгли моего ребенка. Только чудом я осталась жива. После пережитого кошмара, естественно, я взялась за оружие и поклялась не выпускать винтовки из рук до тех пор, пока хоть один завоеватель останется на нашей земле. Я убивала их, меня не раз бросали в тюрьмы, но судьба оказалась благосклонной — сами видите, до сих пор я живу. В этой борьбе мне помогала вера в торжество справедливости, в мой народ, она давала мне силы переносить все лишения, страдания, несчастья. За что же боретесь вы, если только ночью, когда вас не видят честные люди, вы чувствуете себя в безопасности? Ведь вы понимаете, что поддержки в народе у вас нет, потому и прячетесь. И разве так вели бы вы себя, зная, что ваше дело правое? Нет! Кто вас поддерживал? Люди, которых вам удалось обмануть или запугать, да еще жалкая кучка хулиганов и отщепенцев, разве не так?