Тю Ван - Тайфун

Кхюен молчала, не в силах возразить. Эта темная крестьянка оказалась умнее, чем она полагала. Кхюен сидела, потупив голову, а Дам, отпив глоток воды, продолжала говорить уже более спокойным тоном:

— Вы не отвечаете потому, что ответить вам нечего, потому, что избрали вы ложный путь, а признаться в этом не желаете.

Кхюен ответила, и в ее голосе впервые прозвучала искренность:

— Может быть, вы правы, и я действительно заплуталась на дорогах жизни… Да, знать, кончились мои дни… Спасибо за ваши мудрые слова…

— Не понимаю, почему вы, женщина молодая и умная, говорите такие слова. Впереди у вас целая жизнь! Никогда не поздно сделать правильные выводы, круто повернуть свою судьбу. Не поверю, что вы никогда не испытывали желания трудиться, как все нормальные люди. Кто мешает вам завести семью, стать матерью? Ваше будущее в ваших руках, не забывайте этого!..

Кхюен подняла голову и внимательно посмотрела в глаза Дам.

— Но я — монахиня!

Дам улыбнулась.

— Простите, я забыла. Вполне естественно, ведь не за религиозную деятельность вы попали сюда. Если религия не мешала вам бороться против своего народа, почему она будет препятствием для возвращения к честным людям?! Не думайте ради бога, что я уговариваю вас порвать с монашеством, выбирайте сами. Если вы решите остаться в лоне церкви, пусть ваши дела не расходятся с гражданским долгом. Среди людей верующих полным-полно патриотов. Так во Вьетнаме было с незапамятных времен. — Дам поднялась со скамьи. — Мне пора. Если вы откажетесь от защитника, можете защищать себя сами на суде. Хочу только напомнить: улики явно против вас, потому лучший способ защиты — чистосердечное признание вины и раскаяние. Хочу верить, что этот жизненный урок пойдет вам на пользу.

Через два дня Дам снова навестила свою подзащитную. С первого взгляда было видно, как она изменилась: исчезла дерзость, голос стал мягче, спокойнее. Кхюен поднялась и поздоровалась:

— Вы очень добры ко мне… Я не надеялась увидеть вас больше… — и, сказав эти слова, Кхюен расплакалась.

Дам, удивленная и взволнованная, молчала, а монахиня, несколько успокоившись, продолжала:

— В прошлый раз вы убеждали меня, что я могу вернуться к нормальной жизни. Неужели это правда? И вы мне поможете?

— Конечно. Если ваше раскаяние искренне, суд учтет его, и наказание не будет строгим. А потом вы сможете уйти в монастырь, вернуться к обязанностям, предписанным вам церковью.

Кхюен отрицательно покачала головой.

— Я хочу не этого. Я хочу жить, как все женщины. Все равно где, лишь бы вдали от монастырских стен, лицемерных священников… Я хочу к людям!.. Но разве примут они меня, бывшую монахиню, да еще запятнавшую свою репутацию?!

— Все зависит от вас, и только от вас, — убеждала несчастную женщину Дам. — Вокруг вас всегда найдутся отзывчивые, добрые люди, которые с готовностью протянут вам руку помощи, если вы не отвернетесь от нее, ослепленные гордыней или неприязнью. Уверяю вас, все будет хорошо.

Дам собралась уходить, но Кхюен задержала ее.

— Подождите, мне нужно многое вам рассказать. Очень прошу выслушать меня. Я хочу покаяться перед вами, как на исповеди…

И сестра Кхюен поведала историю своей нелегкой жизни. Дам внимательно слушала свою подзащитную и все больше проникалась сочувствием к бывшей монахине. Она обещала до суда поговорить с товарищами из уездного комитета и через них ходатайствовать о снисхождении к Кхюен…

Торговку Хао схватили через три дня после начала операции. Она яростно отбивалась пустой бутылкой, оказавшейся у нее под рукой, и ранила бойца из отряда самообороны. Когда ее впервые увидел Хоа, он замер от изумления: перед ним была та самая женщина, которая десять лет назад полуголая бросалась на наших бойцов в памятном сражении у церкви в деревне Суанха…

Арестованных членов тайного общества «Обновление» и партии «Родина и Вера» судили и отправили на перевоспитание. В уезде восстановилась спокойная жизнь. Отца Куанга не тронули, поскольку он не был прямо замешан в преступных действиях против государства, и кюре продолжал отправлять свои обязанности в селении Сангоай. Число прихожан, являвшихся к мессе, становилось с каждым днем все меньше. Девицы перестали дежурить в церкви. Старый пономарь один заботился о кюре, но разговаривать ни о чем не желал, отмалчивался на все вопросы кюре о настроениях в округе. Отец Куанг все явственнее ощущал пустоту, образовавшуюся вокруг него, впадал в уныние. Даже проповеди он произносил теперь без прежнего пыла — скажет несколько фраз из Библии и спешит спуститься с кафедры…