Ринат Валиуллин - d’Рим [litres]

– Ну да, стреляли по чердакам, а сделали из всего театр. Вот тебе пример чистого концептуализма. Откуда у тебя эта история?

– Просто красивая история.

– Истории свойственно повторяться, – почти не удивился совпадениям Борис. – Тем не менее американцы вроде бы неплохо сейчас живут, но!.. – многозначительно поднял он свою рюмку, – за счет остального мира. Зная последствия, Вильсон мог бы перефразировать: «Я случайно разрушил весь мир».

Он сделал глоток и добавил:

– А ты откуда про Линкольна знаешь?

– Я там была.

– Все там были, столько раз прогнали запись туда обратно. А насчет была там – шутка хорошая. Даже слишком хорошая для просто дизайнера.

– Я не просто дизайнер.

– Ты антидизайнер, – рассмеялся Борис.

– Значит, цепочка выглядит так: сначала Монро, потом братья Кеннеди.

– И Уорхол, как непосредственный художник событий, ранен. Это был тот самый загадочный треугольник, можно сказать – Бермудский. Сначала Мэрилин Монро, потом Кеннеди, сначала младший брат, потом старший. В Уорхола просто срекошетило за то, что он сделал эпическую картину Джеки, и не дал пасть духом стране. Родина всегда была жестока со своими героями.

«Если бы ты знал, как трудно быть жестокой! – снова услышала свою фамилию в словах Анна. – Будь я так жестока, он бы не выжил».

– Ты же слышала про Уорхола?

Анна замешкалась с ответом.

– Ну, как же! Его знаменитое: «Я художник до мозга костей. Не просто рука моя рисует то, что глаз видит, нет, каждая клетка во мне нервная, и из нее прет. Я – произведение искусства, личность, а картина или книга – это только одна из ксерокопий, причем не лучшего качества. Не будь меня, не будет и произведения искусства». Такая суть.

– Да, да, я помню. Ранила его в живот. Одна муза, – исправилась Анна. – Вот только не помню за что.

– Точно. Он никогда не был посредственным. Одна гениальная идея сменяла другую, уже после рекламы Coca-Cola он смог жить не по средствам, – продолжил игру слов Борис. – Пока в шестьдесят восьмом году какая-то радикальная феминистка не выстрелила Энди три раза в живот. Художник пережил клиническую смерть и пятичасовую операцию. Самое интересное, что Уорхол отказался давать обвинительные показания в отношении стрелявшей. Он сделал из этого покушения еще одно произведение искусства. В дальнейшем в его картинах начали преобладать темы насильственной смерти, катастрофы. Боязнь смерти и увечий Уорхол выражал посредством изображения электрических стульев, самоубийств, аварий, похорон, ядерных взрывов.

– Мрак.

– Да нет, просто переживал парень. Его гениальная работа траура Жаклин Кеннеди, посмертные портреты Монро. Может быть, ты видела его «Катастрофу с тунцом», с газетными вырезками и двумя женщинами, отравившихся консервированным тунцом из жестяной банки?

– Да, что-то припоминаю, – вспоминала Анна Уорхола, упавшего на пол в своей киностудии после ее выстрелов. Катастрофа в лице одного человека. Ей действительно не хотелось его убивать. Ей не хотелось убивать художника. – Хорошо, что я его не убила.

– Рука не поднялась, и правильно сделала, – рассмеялся Борис. – Одного не пойму, зачем было стрелять три раза?

– Триптих. Заказали триптих, – первое, что нашла в голове Анна.

– Думаю, Уорхол оценил бы твою шутку. После покушения он переродился, будто в нем убили ребенка, он начал жестче экспериментировать с искусством, а для других просто сбрендил. Облил краской свою тачку, чтобы передать образ скорости.

– И что? – нисколько не зацепило Анну.

– Тогда это было чем-то новым, необычным. Возможно, из-за того, что к авто по-другому относились. Для 1979 года, когда он раскрасил собственный автомобиль, чем Бог послал, это было круто. Художественный образ, движущийся в пространстве, как новый мазок в истории живописи.

– А в чем фишка?

– Картина, если машину можно так назвать, должна была раскрыться в движении. Он показал миру, как выглядит скорость. Попытка передать абстрактное. Похоже на съемку фотоаппаратом на большой выдержке. Когда авто движется на большой скорости, все линии смазываются в одно пятно.

Иногда Анна исчезала из эфира, слух ее отключался, она просто наблюдала за Борисом. Как он был ровен, спокоен, с одной стороны уверен в себе, с другой – безразличен и даже ленив. Она пыталась понять его темперамент, услышать ритм его сердца, где ускоряется, где замедляется. Уравновешенность Бориса так ее пугала, что даже мурашки по коже бежали врассыпную. Неужели влипла? Все это ощущение можно было назвать позитивом. Его большая светлая голова, словно купол собора Святого Петра, блистала умом и выразительностью. От голоса несло умиротворенностью. Только чувства были закрыты где-то глубоко, лишь темные глаза и мимика время от времени приносили весточки от них. Руки медленные, но сильные и уверенные. Вот бы они меня сейчас обняли.