Михаил Вострышев - Старомосковские жители

Николай Павлович посещал казармы, школы, храмы, больницы, тюрьмы. И никакая мелочь не ускользала от венценосного инспектора — ни грязное пятно на стене, ни оторванная обшлажная пуговица! Леонтий Васильевич Дубельт, управляющий голубыми жандармскими мундирами России, в восторженном экстазе записывал в альбом: «Велик Николай Павлович, чудо-государь, — какая конституция сравнится с его благодеяниями!» Ему вторит покойный шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф: «Все гласно выражали единодушное желание, чтобы Николай Павлович поболее берег себя, как единственный оплот России и вместе как страшилище для всех народных волнений».

И монарх неустанно оправдывал доверие своих подчиненных! Рыцарь без страха и сомнений, он года четыре назад решил даже поставить на Рейн триста тысяч русских солдат, узнав, что во Франции начали блажить и колебать престол. Тогда его пыл охладили, объяснив, что в казне нет денег. Но ненадолго! И по сю пору во дворце бушуют: «Выставим четыреста тысяч войска и сокрушим Европу, на это всякий русский даст!» Один генерал даже обещал, что к утру доставит во дворец свой последний серебряный сервиз.

Вот это дело! Вот это преданность! Вот это русская деятельность! А то какой-нибудь начитавшийся Вольтера помещик притащится без особого на то позволения в Петербург и начнет строчить бумаги: мол, желаю отпустить своих крестьян на волю. Кто его просит? Ведь так и до непокорства один шаг. Ведь если рассудить здраво, живем мы мирно, не мудрим; всяк старается исполнять возложенные на него обязанности. Порядок в мыслях, порядок в поступках. Да кто ему позволил раньше царя-батюшки ум свой выказывать?! В вопросы вникать, в которые ему вникать не велено?! Так он и адвокатов захочет в судах завесть? А кто такие были Мирабо, Марат, Робеспьер?.. Так-то! Обойдется Россия без адвокатов и крестьянских вольностей. Главное — исполнять то, что от тебя требуют монарх и закон. Ведь что ни говори, верно, хоть в некотором роде фривольно, подчеркнута суть мироздания на одной остроумной карикатуре. На ней представлены три бутылки. Одна с шампанским, пробка вылетела, искристый фонтан вышибает из бутылки трон, принцев, министров. Это — Франция. Другая с черным пивом, вместе с густой жижей из нее выползают короли, гроссгерцоги, герцоги. Это — Германия. Наконец третья бутылка — с русским пенником. Пробка обтянута крепкой бечевой, и на ней казенная печать с двуглавым орлом. Это, конечно, Россия, которую еще можно сравнить разве что с арлекинским платьем: лоскутки сшиты одной ниткой, и всё славно, красиво держится. Эта нитка есть самодержавие. Выдерни ее — и платье распадется!

Но оно не распадется никогда, пусть даже падут (и уже пали) иные царства, порушатся (и уже порушились) троны, пусть даже в России исчезнут вмиг корпус жандармов и сибирская каторга. Пусть! Ибо каждый благородный офицер, помещик и чиновник помнит и исполняет слова Николая Павловича, сказанные ровно четыре года назад депутатам петербургского дворянства:

«Господа! У меня полиции нет, я ее не люблю. Вы — моя полиция!»

Особенно любил эти доверительные слова граф Закревский, присланный четыре года назад подтянуть болтливую, богатую опальными знаменитостями старушку Москву. Он сразу окружил себя кастой привилегированных сановников, успешно боровшихся с непозволительными течениями. Злые языки уверяли, что те из них, кто пользовался особым благоговением супруги графа, попадали в камергеры, а обратившие на себя внимание его дочери (уже давно покинувшей своего мужа) — в камер-юнкеры. В московских гостиных шутили, что отличие чиновников Закревского от беременной женщины в том, что она может недоносить, а они непременно донесут .

До чего только не доходила острота их зрения, чуткость слуха и дерзкая работа ума! Так ими было разыскано, кто первый начал аплодировать на лекции в Московском университете находящемуся под строжайшим секретным надзором профессору Грановскому, о чем через нынешнего шефа жандармов графа Орлова и было в подробностях доложено государю. Подобных мелочей в одной Москве случаются тысячи и тысячи, и их под силу запомнить лишь первому, венценосному дворянину.

Из больших же дел в Москве в нынешнее царствование следует отметить устройство набережной против Кремля, отделку палат нового императорского (или Николаевского, как его прозвали недовольные кремлевскими новшествами москвичи) дворца и устройство добротных лавок на Болотной площади.