Хэрриет Эванс - Лето бабочек

– Какая интересная вы девушка.

Я протянула руки и откровенно сказала:

– Я буду отличным сотрудником. Я грамотная. Я сообразительная. Я правда очень нуждаюсь в работе. И еще я очень голодна. У меня совсем не осталось денег. Если вы возьмете меня к себе, я обещаю, что буду самой лучшей.

– Самой лучшей. Ах, – сказал он, кивая и все еще оглядывая меня. – Моя жена купила оладьи. Мы любим оладьи. Так забавно. Ну, что же, юная леди. Присядьте и съешьте немного?

– Конечно. – Мой голос был более нетерпеливым, чем мне бы хотелось.

– Как вас зовут? Я забыл. Простите.

Я колебалась.

– Тедди. Парр. Тедди Парр.

Он посмотрел на меня своими яркими темными глазами, склонив голову на одну сторону.

– Значит, так. Меня зовут Михаил Ашкенази, и мы с радостью примем вас, Тедди Парр. Входите. Идите и познакомьтесь с Мишей.

Он открыл дверь, и, не имея другого выбора, я последовала за ним.

Спустя много лет после этого, в один дождливый день, проходя мимо окна крошечной эксклюзивной галереи на маленькой улице в Кенсингтоне, я увидела картину, которая висела в гостиной Ашкенази. Дама в черном платье, с ребенком на руках, ее глаза игривые, и ребенок тянется за брошкой на ее груди. Это была Берта Морисо, и даже тогда она стоила 50 000 фунтов. Я остановилась, согнувшись, как будто кулак надавил мне на живот. Я смотрела на эту картину каждый день. Почему она была здесь, где они нашли ее? Я вошла и спросила владельца галереи, знают ли они, кто ее продал, откуда она здесь. Все, что мне сказали, это то, что была продажа недвижимости, и мне дали понять, что я сую нос не в свое дело.

Квартира Ашкенази была полностью забита от пола до потолка предметами искусства и мебелью. Я никогда не была в таком месте и никогда не буду. Продавленные кресла в некогда великолепной сине-золотой шелковой парче, слишком большие для этого скромного дома, обрамленные огромными витиеватыми книжными шкафами, которые были предназначены для хранения больших, толстых атласов с золотым тиснением и редких тарелок с птицами и тому подобного. Стены были покрыты картинами, пейзажами, групповыми сценами в барах, мужчинами и женщинами, танцующими, вихрем мазков, портретами, висящими от пола до потолка – тех, кому не повезло оказаться у подножия стены, часто облизывали собаки. Что-то должно было случиться со всем этим богатством впоследствии. По сей день мне интересно, кто же купил милую мамашу и ее смеющегося ребенка. В какой комнате она теперь висит.

Я смотрела по сторонам, пока Михаил возился с лампой.

– У вас так много прекрасных вещей.

– У нас здесь остатки нашей старой жизни, – сказал мистер Ашкенази, махнув рукой. Кот, спящий на одном из стульев, проснулся и увидел меня, выгнул спину и пулей спрятался за комод. – Это все сокровища наших семей, которые мы забрали с собой. Миша! Миша! – завопил он. – Здесь девушка. Принеси оладьи. И чая.

Миша появилась из того, что я посчитала кухней, с книгой в руке, и сердито посмотрела на меня:

– Это она?

– Да, – сказал Михаил.

Миша поднесла книгу к подбородку и посмотрела на меня, темные глаза оценили меня с головы до ног. Ее ногти были окрашены в багрово-фиолетовый цвет.

– Подойдет.

Затем она резко повернулась и скрылась на кухне.

Это было начало моей жизни с Ашкенази и начало моего лета. Многолюдная гостиная была штаб-квартирой «Афины-Пресс», и где-то среди всего этого беспорядка стояли два стола и маленькое кресло для потенциальных клиентов. Там было две спальни: их большая спальня располагалась с другой стороны коридора, с видом на тихую улицу, заполненная таким же количеством мебели, что и гостиная. Вторая спальня, моя, была спрятана в задней части здания и выходила окнами в сад. Это была длинная, но очень узкая комната только с одной кроватью. В дальнем конце были шаткие мансардные окна, и иногда под кроватью я слышала мышей, прибегающих из сада. Я была деревенской девчонкой, и это, наряду с многочисленными пауками-сенокосцами, снующими у окон, не беспокоило меня. Так же как и другие неудобства квартиры, такие как шум, постоянный запах растительного масла и сигареты «Голд Флейк», которые Михаил и Миша непрерывно курили. Они не ходили через мою комнату в сад и вообще туда не заходили.

Миша и Михаил были русскими, но бежали в Вену во время революции. Они не были большевиками или коммунистами как таковыми. Я никогда не слышала, чтобы они говорили о политике, кроме обычных проблем, которые интересовали нас всех в те дни. Они переехали из Вены в Лондон, который к тому времени стал столицей художественного самовыражения, так как Вена и Берлин были под нацистской оккупацией, а Париж нервно оглядывался через плечо. Вскоре я узнала об их прошлом, о Мише, которая была избалованной дочерью белогвардейского капитана русской армии – она была в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, – и о неопрятном юноше, которого она встретила на катке, в возрасте четырнадцати лет, и мгновенно влюбилась в Михаила, сына первых богемских большевиков. Я узнала о том, как они втайне поженились, и об их жизни в Санкт-Петербурге до революции. Чего я так и не узнала – так это об их жизни после побега из России. Они говорили только о своей родной стране, а не о Вене. В Лондоне они жили уже четыре года.