Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Некоторое время я бродила по Блумсбери, греясь на солнышке, и откладывала свое возвращение до тех пор, пока не убедилась, что Михаил и Миша уехали: сегодня утром в отеле «Рассел» они встречались с потенциальным автором. Потом я пошла обратно по Джадд-стрит, улыбаясь сыну мясника, который дерзко улыбнулся мне в ответ, зашла в бакалейную лавку и купила пучок кресс-салата, который напомнил мне о доме, где в это время года кресс-салат был повсюду. Я чувствовала себя невестой, идущей по Гендель-стрит со своим зеленым букетом, и улыбалась тому, как будет рада Эл, как приятно будет выложить на стол деньги – пятьсот фунтов, огромную сумму, – чтобы доказать, что мы делаем все вместе.

Когда я вернулась в Карляйль Мэншенз, все было тихо. Я подумала, что сейчас помчусь наверх и опущу кресс-салат в воду. Но, обернувшись, я увидела, что дверь Ашкенази приоткрыта. Я оставила ее на засове – они всегда забывали ключи, а Михаил однажды сильно потянул пах, пытаясь перелезть через перила и забраться в свою квартиру через окно.

Я заглянула внутрь и увидела тень, падающую на покрытый ковром пол. Я пошла наверх, притворяясь, что не увидела его, но он вышел в коридор. Это был Борис.

– Что вы здесь делаете? – сердито спросила я.

– Где они? – спросил Борис. Он повел меня за руку обратно в квартиру и закрыл дверь. – Ты одна? – Он оглядел меня с ног до головы.

– Они у себя в спальне, – солгала я. Как я уже сказала, одна ложь развязывает вам язык; солгав раз, вы обнаружите, что способны придумать что угодно. Так я и сделала.

– Скажи им, что я хочу их видеть. – Борис подался вперед и схватил меня за руку.

Я отстранилась от него, но его хватка была – как и раньше – мертвой. Я посмотрела на него. Он пьян , подумала я, или просто спятил. Он не брился уже несколько дней, и густые каштановые волосы торчали в самых неожиданных местах – на скулах, на ключицах. Его и без того желтые глаза были налиты кровью, одежда потрепана и местами порвана, как будто он спал прямо на земле.

– Они не хотят вас видеть, – сказала я. Мне было страшно, но я знала, что, как и в прошлый раз, я не должна показывать этого – и почему-то, даже больше, чем в прошлый раз, я не могла позволить ему изнасиловать меня. Не могла.

Он потянулся к моей шее, притягивая меня к себе. Его большие розовые руки сжали мои кости, выталкивая из меня дыхание. Я болталась перед ним, размахивая руками. Хрустальная ваза, стоявшая на каминной полке, разбилась – она была кузины Миши, как она всегда говорила. Она ухаживала за ней, потому что она очень ценной, стоила тысячи фунтов.

– Мне нужно их увидеть, – прошипел Борис мне в лицо. – Скажи мне, где они. – Я вздрогнула от его горячего, мясистого дыхания. – Джинни сказала, что поможет. Она ушла, и…

Он перешел на русский, когда мир поплыл у меня перед глазами. Я думала, что потеряю сознание, и, кажется, потеряла на мгновение, но, снова освободив руки, я потянулась вперед и ударила его ногой в пах, отскочив, так что упала на землю, а он упал на столик и на пол. Приземлившись, я почувствовала что-то острое и поморщилась, но встала и посмотрела на Бориса, который с трудом поднялся на ноги. Потом я поняла, что сильно просчиталась. Его лицо застыло с остекленевшим выражением, и он нащупал свой ремень, направляясь ко мне, и я попятилась к дивану. Это был конец.

Я пнула его еще раз, боль в ноге усилилась, и сказала:

– Хорошо. Они ушли. Они уехали сегодня утром.

Он помолчал.

– Они видели утреннюю газету? Сообщение от Друбецкого?

Если бы я спросила, это спасло бы их?

– Да, – сказала я. Еще одна ложь. – Да, все было хорошо. Они сразу уехали.

– Они уехали? – Борис хмыкнул. – Хорошо. – Одним движением руки он ущипнул меня под челюстью, по обе стороны от шеи, и у меня снова закружилась голова. – Ты уверена? Они уехали в Париж? У меня есть лишние деньги, им не нужны деньги?

Я моргнула, пытаясь не потерять сознание, и поняла, что не могу вернуться к тому, что сказала. Он убьет меня.

– Понятия не имею. Но они уехали.

– Что ж, хорошо.

Я потерла лицо руками, когда он повернулся к двери и крикнул через плечо:

– Я скоро приду за тобой, малышка. Я преподам тебе хороший урок. – Он улыбнулся, глядя на дверь. – В следующий раз не жалуйся, ладно?

Я ничего не ответила, и он захрустел разбитым стеклом на полу и захлопнул за собой дверь. Она громко стукнула, отскочив назад в раму. Мои руки дрожали, шея болела. Только когда я встала, я поняла, что из ноги идет кровь, и когда я сняла ботинок, то увидела, что осколок стекла из разбитой вазы застрял внутри моего правого ботинка и вонзился в лодыжку. Он торчал, окровавленный, слегка поблескивая.