Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Он обернулся.

– Это город, мы все здесь живем. Имей какое-то уважение!

– Да пошла ты! – закричал он, все еще не глядя на нас. – Старая сука!

– Вонючий ублюдок! – мама завопила на него из окна. – С очень, очень маленьким членом!

– Не думаю, что здесь распознают такой язык, – сказала я, когда мы мчались к музею Виктории и Альберта.

– Люди всегда говорят: «Неужели не жалко, что города меняются?», и они имеют в виду мусор и небоскребы, а я думаю, что это чушь собачья. Вот что губит наш город, – сказала мама, откидывая голову назад. – Эти люди. Эти деньги. Говорю тебе, это не Лондон. Это салон первого класса в Эмиратах.

– С Олимпиадой в следующем году.

– Они все говорят, что Олимпиада все изменит. Это тоже чушь собачья. Все чушь. Вот увидишь, через три года Лондон развалится на куски, а мы все равно будем за все платить.

Я любила маму такой: бесстрашной, уверенной в себе.

– Ты ведь не нервничаешь? – спросила я ее, когда мы въехали в Ричмонд, и Лондон отступил, сменившись зелеными пригородами, вспышками Темзы, первыми признаками сельской местности.

– Нервничаю? Я ужасно боюсь, – сказала она, поднимая руку, чтобы поблагодарить водителя за то, что он пустил ее на скоростную полосу. – Понятия не имею, во что мы ввязываемся. Я даже не знаю, куда мы едем.

– Разберемся, когда будем ближе, – сказала я. Я опустилась на сиденье, глядя на дорогу. – Мы доберемся туда.

Мой телефон разрядился где-то по ту сторону моста Тамар, и к тому времени, как мы миновали Труро, я уже полагалась на наш древний дорожный атлас, который – тут надо признать победу моей мамы-технофобки – на самом деле оказался гораздо полезнее, чем телефонный навигатор. Было что-то бодрящее в том, как развивалось наше путешествие, в графствах, которые открывались для нас. Я никогда не покидала Лондон, и вот мы здесь, едем на запад с солнцем за спиной.

Мы остановились на бензоколонке в Хэмпшире, и там, сидя под флуоресцентными лампами, исподтишка поедая свои сэндвичи и попивая кофе с металлическим привкусом, окруженные либо пенсионерами, молча потягивающими чай, либо отчаявшимися семьями, ссорящимися из-за орущих малышей. Я неожиданно подумала, что вся эта задумка очень глупая. Даже если мы найдем дом, сможем ли мы просто так войти? Живет ли там сейчас кто-то еще, престарелый слуга, о котором местные рассказывают разные страшные истории, или дальний родственник, с которым нужно считаться?

А может, там мой отец?

Но мама снова удивила меня своей выносливостью в долгих поездках, а также жизнерадостностью и возбуждением.

К тому моменту, как мы проехали Фалмут, я устала и нервничала, и у меня болел лоб от долгого пребывания в машине. Мы проехали еще одну деревню и направились к реке – я видела, как она поблескивает вдалеке, а за ней – море, – а потом наткнулись на знак, который категорически запрещал нам ехать дальше в промежутке между маем и октябрем.

– Что же нам делать? – сказала я, глядя вперед на крутую дорогу, у которой виднелось несколько крыш. Я прислушалась к реву ветра в деревьях. На широкой пустынной дороге не было никакого движения – до школьных каникул оставалось еще несколько недель. Мама свернула на боковую дорогу, заглушила двигатель и вылезла из машины. Я последовала за ней и стояла, отряхивая затекшие ноги и оглядываясь по сторонам, пока она писала записку и засовывала ее под ветровое стекло.

– Вот, – сказала она, беря меня под руку. И она улыбнулась мне, и я почувствовала, что все хорошо, действительно хорошо, если она со мной. – Пойдем.

Только когда мы прошли несколько шагов по дороге, я оторвалась от нее, побежала назад и взглянула на записку. Она написала:

Ищу родовой дом единственного ребенка. Это звучит невероятно, но это правда. Надеюсь, здесь есть парковка. Уберу автомобиль, когда все закончу или найду его, смотря что раньше случится. Извините / Спасибо.

Мы пошли по дороге, которая сузилась до извилистого переулка. Широкие сине-зеленые воды реки, окаймленные густыми деревьями, то появлялись, то исчезали из виду, когда мы спускались вниз, окруженные живыми изгородями, на которых цвели сладкие мускусные цветы бузины. Внизу мы увидели широкое пространство реки Хелфорд. Было тихо, лишь изредка солнечные лучи, словно блики, отражались от мягко движущейся воды, а перед нами раскинулся крошечный пляж, покрытый галькой и песком. Там было несколько белых коттеджей, паб со столиками снаружи, киоск с мороженым, пристань и, на самом пляже, две рыжеволосые девочки, решительно бросающие камни в воду.