Татьяна Беспалова - Похищение Европы

— Меня терзают сомнения, Фархат! — в своей обычной угрюмой манере проговорил Затычка. — Я хочу знать, как всё произошло на самом деле.

— Четвертый праведный Халиф — Али ибн Абу-Талиб, да будет доволен им Аллах, сказал: жаждущий знаний подобен воину в Священной войне во имя Аллаха.

Шурали исподволь посматривал на насупленное лицо Затычки. Борода его шевелилась — нехороший признак.

— Вот и пришел к нам многоученый и отважный человек. Он дарует нам необходимые знания во имя Аллаха и Пророка его, — голос Фархата утих.

Все — и обе наложницы, и сам велеречивый — многозначительно уставились на Шурали. Только Затычка смотрел на экран гаджета, который к тому времени уже «уснул».

— Что ты видел, Шурали? — спросил командир после паузы.

— Не видел ничего, почтеннейший. «Норвежцы» налили соляры в выхлопную трубу. Всё заволокло белым дымом.

— Нам известно, что оба мертвеца — и Адольф Олсен и Хайнц Франц Томас — умерли от осколочных ранений. Кто-то бросил в люк гранату.

— Я не бросал, — вздохнул Шурали.

— Ты стоял рядом и корректировал огонь, — борода Затычки теперь походила на обозленного дикобраза. — Никто не мог подойти к машине, минуя тебя.

— Я смотрел в окуляры бинокля. Видел подвиг отважного воинства, совершенный во имя Аллаха, да будет он прославлен в веках!

— Пушту прикидывается тупым, — проговорила черноглазая иудейка. — Но на самом деле он не так прост. Позволь мне…

— Молчи, женщина! — рявкнул Затычка. — Тебе бы только убивать!

— Я убью любого. Кого прикажешь, — ответила женщина, и русский евнух Затычки дрогнул, когда она передернула затвор автомата.

Они говорили друг с другом на языке иудеев, стараясь соблюсти видимость интимности, и не ведали о том, что майор Абрамс обучил Шурали и этому языку.

— Как же ты мог видеть подвиг славного воинства, если, по твоим словам, всё заволокло белым дымом? — спросил Фархат.

— Аллах сподобил меня видеть многочисленные смерти неверных.

Шурали опустил глаза и втянул голову в плечи.

— Он боится тебя, достопочтенный Абу Маариф, — хмыкнул Фархат.

— Он лжет, — проговорила черноглазая женщина на языке иудеев.

— Пусть уходит, — сказал Затычка. — Аллах рассудит…

— Да прославится его имя! — Фархат воздел руки к потолку.

Слуга вывел Шурали в соседний зал. А там молодые йеменцы уже затеяли свою любимую игру. Один из них с неимоверной быстротой перемещал по плоскому листу фанеры три пластиковых стаканчика. Другие йеменцы наперебой угадывали, под каким из них находится почерневший грецкий орех. Воздух в помещении был спертым. Шурали сдёрнул с головы арафатку и вытер ею лицо. Мучительно хотелось выйти наружу. Лучше смрад горящих покрышек, чем сладковатый душок анаши, щедро сдобренный запахами крысиного кала. Лучше лающая брань Ибрагима Абдулы, чем алчные, отуманенные травой и азартом очи йеменских наёмников Затычки.

— Постой! — кто-то схватил его за рукав. Знакомое слово, произнесенное на чужом языке, заставило Шурали обернуться.

Русский прислужник Затычки, спрятав лицо в поднятый воротник робы, тянул его назад.

— Послушай! — сказал он. — Слушай же!

Шурали повиновался, сделал шаг назад. Теперь он снова стоял на пороге командирской опочивальни и мог слышать всё, что говорилось в ней.

— Мне не нравится Ибрагим Абдула, — проговорил Фархат. — Что суть разум? Разум суть то, с помощью чего можно контролировать эмоции и животные инстинкты. Ибрагим Абдула не может контролировать их. Он обрил голову, отрастил бороду и не расчесывает её. Ибрагим Абдула смердит, как шакал. Нет, он не разумный человек и способен на многое.

— Он русский, а русских не переделать. Я навидался их в чеченскую войну. Даже приняв ислам, они остаются верны распятому, — проговорил Затычка. — Их можно использовать, как мясо свиней для затыкания дыр при наступлении. Но если кому-то из них удастся выжить — наш долг самим позаботиться об их судьбе.

Шурали глянул на слугу Затычки.

— Как имя? — она старался как мог, выговаривая слова пока не до конца освоенного им языка. — Твоё имя?

— Иван Удодов, — был ответ. — Другого имени у меня нет.

— Русский…

— Да.

— Нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк его, — эти слова Шурали произнёс на арабском языке.

Русский молчал, по-прежнему пряча усталое лицо в воротнике, но Шурали знал: он услышан и понят. Ответ прозвучал по-русски. Может быть, слуга просто боялся, что его услышит одна из наложниц Затычки?