Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Он поднялся в вагон. Подождав, пока поезд скроется на западе, куда уже клонилось солнце, Добричка пошла обратно. Надо было спешить, но все же — ведь ей уж семнадцать минуло — потянуло Добричку пройтись по городскому парку. Было как раз то время, когда в парке собиралась городская молодежь, почему бы и ей не заглянуть туда?

Только она вошла в парк, как от казарм, что виднелись невдалеке за оградой, вдруг послышались горластые крики. «Держите их!» — сипло взревел пьяный голос, и отовсюду понеслись похожие голоса, кто-то крикнул: «Мать их разэтакую, убежали!», по аллеям затопали полицейские сапоги, пронзительно заверещал свисток. До нее долетал людской топот, все метались взад и вперед, взлетали женские взвизги, в парке поднялась суматоха, потом прозвучало сильно: «пат-пата-пат», и так несколько раз.

Не понимая, что происходит, Добричка остановилась и только собралась тронуться дальше, как чья-то рука ухватила ее под левый локоть. «Ничего, — говорил кто-то, учащенно дыша, он, видимо, бежал сзади, а она даже не слышала, — не пугайся, сохраняй спокойствие и иди вперед, только вперед иди, можешь даже засмеяться, пусть они себе там стреляют, а ты смейся, представь, будто я рассказал тебе что-то очень смешное, как же тебе не веселиться, так ты и скажешь, коли тебя спросят: ты услышала от меня что-то очень смешное. Я… — Он замолчал на секунду, потом докончил: — За мной гонятся, полиция за мной гонится, ты же меня не выдашь? Мы можем влюбленными прикинуться… — Снова умолкнув, он обернулся назад, наверно, пытаясь понять, что там делается, и предложил: — Или женихом и невестой. А может, молодоженами?»

Она с первого же слова прижала к себе его руку и быстро пошла вперед; голод ее моментально пропал, теперь уж не от него сводило желудок, а от внезапно подступившего страха, как бы не сделать чего такого, что станет непоправимым и о н попадет в руки полицейских. Это был о н, она не видела его уже три месяца, про него хотела давеча спросить у Георгия, ведь он как сквозь землю провалился с того самого дня, как был убит полицейский начальник, и она дни и ночи терзалась тревогой: не его ли рука направила пулю? Оглядываясь во все стороны, Велико продолжал ей толковать что-то: неужто еще не понял, что она это рядом? Тогда, стиснувши его руку как можно сильнее, она прошептала: «Молчи, не видишь, что ли, это я!» Секунду-другую он молчал, а потом как вскинется: «Добричка, милая!» — и тут же осекся, точно слова эти совсем некстати в такую трудную и опасную минуту; так, видно, и было, потому что он больше ничего не сказал. Они шли под ручку вдоль садовой ограды, и вдруг навстречу им вывернулся патруль. Полицейские приближались, она шла будто во сне, сердца своего не чуя; их остановили. И тут старший над ними говорит: «Да ведь это же служанка господина Абрашева, прогуливается, видать, со своим дружком; ведь это дружок твой, милашка?» Она рассмеялась, опять же будто во сне, полицейские расступились, они прошли сквозь них парочкой, свернули в улицу и исчезли в густеющих сумерках.

А вечером Добричка не вернулась в абрашевский дом, не вернулась она и на следующий день. Абрашевица послала за ней в деревню, но ни Старый, ни Старая ничего сказать не могли; Георгия тоже не было. И он исчез, и про него не знали, где был. «Кому же знать, как не вам, говорите, нечего отпираться, — злобились абрашевские послы, а сами так и шныряли по сторонам рыскучими глазами. — Ну ничего, денек придет — сами скажете».

И ушли.

Денек, каким они грозились, очень скоро пришел: на следующее же утро Старого взяли, продержали в полиции около недели, а как стало ясно, что и Велико, и Добричка, и Георгий сбежали в лес, его выпустили. Бедняга вышел оттуда, словно в нескольких мялах мятый.

Добричка про это узнала на какой-то лесной поляне через неделю после того, как Старого выпустили, и проплакала до самого вечера. Велико все вертелся возле нее, а Георгий сидел, стиснувши ружье, и молчал.

Должно быть, все это промелькнуло в ее голове очень быстро, почти не оставив следа; промелькнуло и тотчас забылось. Как только взглядывала она на еду, мысли ее принимались кружиться вокруг того дня, когда лежала она на раскаленном утесе, а желудок мучил ее одним только: «пуст, пуст, пуст!» Выстрелы, гремевшие вокруг нее и в лесу, то затихали, то снова резали воздух, поднимались к самому небу, а ее все мутило от голода. То жар нестерпимый ее обливал, то подирал мороз, точно такой же, как в детстве, когда волокла она тяжелое коромысло с бельем; где же конец ее мукам? Она была уверена, что и горсточки щавеля, окажись он только в руках, ей хватило бы: может, щавель, ставший вдруг недостижимой мечтой, вернул бы ей силы? Почему тогда, в тот трудный миг, не догадался никто прийти к ней да принести хоть одно бы из этих блюд, что теперь дымятся перед ее глазами сладким паром?