Станислав Стратиев - Время собирать виноград

— Вызывают тебя в участок, — нашелся наконец Дихан, самый старший из ремсистов [11] Члены Рабочего молодежного союза (РМС), как назывался раньше в Болгарии комсомол. .

— Зачем, Дихан? — спросил Митрьо.

— Нужно задать тебе несколько вопросов.

— Спрашивайте здесь.

— Здесь нельзя. Ты должен расписаться.

— Я не умею писать.

— Умеешь, Митрьо, умеешь. Давай шагай, нам некогда.

Вышли из соседних домов люди, выглядывали из окон, но никто не решался подойти поближе, подать голос. Девочка, словно пиявка, впилась в шею отца и не шевелилась.

— Хватит, — сказал Желязко, — оставь ребенка и пошли.

Митрьо что-то зашептал девочке, но та еще крепче сжала руками его шею. Желязко попробовал оторвать ее от отца.

— Пошли, — приказал он.

— Оторви ты ее от меня, побратим, — взмолился Митрьо.

Желязко не колебался — в те времена он, как и другие, не очень-то задумывался над тем, что потом скажут люди. Все были словно пьяные. Ничего не давалось даром, только через жертвы и кровь. Враг был тут, перед ними, стоял живой, в полицейской форме — и у него было имя, было сердце, были слова. Мог ли Желязко колебаться? Он схватил девочку, но та пронзительно взвизгнула и лягнула его босыми ножонками, а при второй попытке вцепилась ему в нос ногтями. Хлынула кровь. Желязко зажал нос рукой, из глаз полились слезы. Согнувшись, он сполз с лестницы. Парни опомнились, заломили назад черные руки Митрьо и так, с ребенком на шее, погнали его к центру села; где находился участок. По дороге его били, а он только считал удары — ну что за сила в тощих гимназических ботинках с дырявыми подметками. В участке его заперли, решив наказать за дерзость. Утром, когда мать заголосила по ребенку, дали ему хлеба и воды. Но вечером девочку снова нашли впившейся, словно пиявка, в отцовскую шею. Делать было нечего, пришлось выпустить обоих. И все видели, как отец с дочкой, идут домой. Митрьо в одной белой рубашке (полицейский китель у него конфисковали) и девочка — умытая, причесанная на пробор, тихо спящая на отцовских руках. Пришлось потом звонить в город, долго и подробно объяснять, что за Митрьо нет никакой вины — партизан не преследовал, не доносничал. Просто продался за мундир, хлеба ради насущного. А о ребенке ни слова — Желязковы ребята боялись, что их упрекнут в малодушии. Отвели душу на кителе — каждый целился в сердце, в решето превратили вещь.

В хижине было темно. Очень хотелось уйти. Но решиться на это Желязко не мог. Может, за дверью засада. Митрьо только и ждет, чтоб он размяк, а потом — раз, и топором. Да и Черный по-прежнему скалит во дворе острые зубы. Взмокла спина. Желязко расстегнул рубашку, бросил куртку на деревянную скамью. О чем говорить? О себе? С таким прошлым? Спасти от него могло только лесное одиночество.

— Дядя Георгий жив-здоров, не знаешь? — догадался он спросить о старике.

— Помер. Пришли к нему как-то в воскресенье дети, а он мертвый. Один он жил здесь в хижине. Только собаки рядом, да и те совсем одичали. Стадо у него, ты знаешь, еще тогда отняли. Не хотел спускаться, говорил, что ему и тут хорошо. Огородик развел, целыми днями в земле копался, а что собирал, осенью на ослике отвозил своим на село. Чуть весна, он опять здесь. Нашли его под деревом, на траве, в шапке. В зубах непотухшая трубочка. Так-то вот — помяни добром старика. — Митрьо вздохнул. — Дай бог каждому такую смерть, — повторил он.

Сколько его помнил Желязко, таким он был всегда — черным, изжелта-смуглым. Подобных людей часто путают с цыганами, хотя в крови у них нет ни капли цыганской крови.

— Я, — заговорил вновь Митрьо, — в молодости здорово буйным был, но зла никому не делал. Ты не помнишь. И назывался я тогда анархист.

— Почему же это анархист? — усмехнулся в темноте Желязко.

— Потому что, говорят, все анархисты буйные. На все способны.

— Про анархистов еще говорят, что они наполовину разбойники.

— И неудавшиеся диктаторы — так написано в одной книжке. Я тут одну большую книгу прочел. Осталась у меня еще с тех пор, как неграмотность ликвидировали. Спасибо вам…

Желязко уже заметил, что в хижине повсюду книги — раскрытые, брошенные как попало, аккуратно составленные на полочке. У самых его ног лежал голубой томик, как оказалось довольно увесистый, — Болгарский этимологический словарь. Черт побери, даже у него нет этой книги. И у его сына тоже. Словарь выглядел совсем новым, чистеньким, одна страница была загнута. А рядом с подушкой — старая потрепанная книга, дневник графа Чиано. Вот откуда у пастуха такие познания.