Агустин Гомес-Аркос - Ана Пауча

Она приходит в Карабанчель, пролетарское предместье, где устраивают корриды, печально известное своей тюрьмой, набитой политическими. Группа женщин, их около тридцати, обращаясь ко всем прохожим, собирает подписи. С какой целью, Ана Пауча не знает и знать не хочет. Она потихоньку ускользает. Ее мысли заняты другой тюрьмой. У каждого – своя тюрьма.

Она решила найти работу, если кто-нибудь, невзирая на ее годы, захочет прибегнуть к ее услугам, накопить немного денег и завершить свое путешествие поездом. Она могла бы быть полезной – гладить белье, или, еще лучше, чинить соломенные стулья, или подметать дворы. Если надо, она могла бы даже помогать по хозяйству в доме, убирать торговые ряды после закрытия рынка или чистить рыбу. Она не была уверена, что решится присматривать за маленькими детьми, матери которых работают или учатся. Но в чем она нисколько не сомневается, так это в том, что пешком ей никогда не добраться до Севера, где ждет ее сын, до Севера, где ждет ее смерть.

В конце концов Ана Пауча притаскивает свои старые кости в цирк. Совсем маленький. Без огромных слонов. Без верблюдов. Без змей. Не было в нем ни тигров. Ни львов. Небольшой латаный-перелатаный купол, первоначальный цвет которого уже и не определишь. Купол-сюрреалист. Несколько собак – математиков, три обезьяны – канатоходца, гиена, коза-альпинистка и попугай-павлин – это звери. А люди – два клоуна, Хитрец и Простак, они же жонглируют небьющимися тарелками и зажженными факелами, карлица – пакистанка, изрыгатель огня – он припахивает дешевым бензином и не выносит, когда при нем чиркают спичкой, и девочка – наездница. Ведущая – размалеванная, словно машина какого-нибудь хиппи, с необъятной грудью, необъятным животом, необъятными задом и ляжками, с пожелтевшими щеками и зубами, изъеденными никотином, – похоже, одна из самых важных персон в труппе. Своими ненасытными кроваво-красными губами она каждый вечер объявляет выход феномена, коронный номер представления. На разрисованном кустом фуксии с яркими цветам кузове полуразвалившегося крытого фургона можно прочесть слова, начертанные красновато-коричневыми буквами: «Дворец феномена, полупрозрачного человека».

Вся труппа – люди и животные – расположились под платанами с пожелтевшей листвой на большом пустыре около реки. Там навалены кучи всяких отбросов, и кажется, что находишься на свалке. И все домашние кошки и бродячие собаки назначили там друг другу свидания. Немного в стороне, под изящными арками старого моста Толедо, раскинулся многочисленный цыганский табор в окружении ослов, нагруженный всякого рода фаянсовой посудой, которую цыгане выменивают на тряпки, поломанные инструменты, куски железа, свинца и меди. Ворованные или найденные.

На мосту оглушительно гудят троллейбусы, грузовики, пронзительно сигналят нетерпеливые легковые машины, унося из столицы богатых людей, жаждущих отдохнуть в спокойном уголке на берегах Тахо, около Аранхуэса, [17]городка с великолепными садами, где принято в половине третьего завтракать толстой местной спаржей под майонезом. Истинное наслаждение, если верить хроникеру монархистской газеты, у которого дворянская приставка к фамилии весьма громко вопиет о его побочной принадлежности к аристократии.

Ана Пауча, конечно, и понятия не имеет об этом обычае. Никогда она не попробует нежную молочную спаржу, которая тает во рту, как фруктовое мороженное (dixit [18]хроникер). Никогда ее взгляд, воспетый поэтами нежный взгляд андалусской женщины, не усладят спокойные воды Тахо. Никогда не прочтет она и этих поэтов. Никогда. Никогда. Она начинает понимать, что ее жизнь состоит из сплошной вереницы никогда.

Длинная сигара, пестрый бархатный жилет, массивный золотой перстень с печаткой, сапоги из толстой выворотной кожи – это и есть господин директор. Ему не хватает только хлыста и лошади, чтобы точка в точку походить на идеальный портрет директора «самого большого шапито в мире». Но это – всего-навсего маленький цирк, случайно задержавшийся в серой мадридской пыли. Его настоящее место – проселочные дороги, захолустье, поселки и деревни, притулившиеся на хребтах сьерры. И однако, нельзя избежать остановки в каком-нибудь городе, где у шумной и бузотерной публики не соберешь даже на то, чтобы прилично накормить несколько изголодавшихся животных.

На расспросы господина директора Ана Пауча отвечает, что ищет работу. Чтобы скопить немного денег, добавляет она смиренно, бросая жалкий взгляд на жалкий купол. Совсем немного, повторяет она.