Агустин Гомес-Аркос - Ана Пауча

Отец расхохотался и сказал: «Теперь я могу умереть спокойно». (Мужчины разговаривают совсем не так, как мы. Они понимают друг друга с полуслова.)

Ана – восемнадцатилетняя.

Моя мать, мой отец и Грошовый Король умерли одним и тем же ранним утром первого января, словно они решительно отказались встретить свет первого дня года.

Мать и отец умерли тихо, без шума. Они отошли в мир иной спокойно, во сне, взявшись за руки, они уснули навсегда, будто и не просыпались после своей первой брачной ночи. Они никого не позвали, не взывали о помощи. Они дали миру двенадцать детей, и это не принесло им ни богатства, ни радости, не избавило от одиночества в старости, и они решили умереть, никого не зовя к себе. Достойно, как и должно умирать. Сказать по правде, им ничто не принадлежало: ни их жизнь, ни их дети, но своей смертью они доказали, что она – в их руках. Ни прощальных взглядов, ни прощальных слов. Молчание вдвоем, молчание навеки, навсегда.

А с Грошовым Королем это случилась, когда он кричал свое первое в то утро «кукареку». Словно ему внезапно перерезали горло как раз в ту минуту, когда он шумно возвещал приход нового года. Он упал со своего насеста лапами кверху, захваченный внезапной смертью, которая не всегда бывает покладиста и не дала ему времени придать себе привлекательный вид, аккуратно уложить свои позолоченные перья, чтобы приветствовать первые лучи солнца первого дня года, как положено.

Петух-то нас и разбудил, Педро и меня, и мы побежали сообщить печальную весть моим родителям. И увидели, что они, обнявшись, лежат мертвые.

Мы похоронили их, мою мать, моего отца и Грошового Короля, два дня спустя, похоронили всех вместе, несмотря на протест священника, который упрямо твердил, что нельзя осквернять священную кладбищенскую землю, давая там вечный покой божьей твари, которая толкнула на ложь апостола Петра. Но Педро Пауча уладил дело, заплатив ему немного больше денег. Из свого кармана.

В ту же ночь он овладел мною в постели моих родителей. Я еще не пришла в себя от этого потрясения (я хочу сказать – приятного потрясения), как две недели спустя мы поженились. С тех пор меня зовут Ана Пауча. Я думаю, что пронесла это имя через всю свою жизнь достойно и его судьба – умереть вместе со мною.

На маленьких площадях в деревушках, расположенных вдоль железно дороги, или на станциях перед кружком зевак, которых с каждым разом становится все меньше, она без песен и без гитары рассказывает историю Аны Паучи той поры, когда она еще не стала Аной – нет.

Так как в ее истории нет ничего не обычного (ни принцесс, ни людоедов, ни злых богачей, ни добрых бедняков), то, естественно, ей удается собрать всего лишь несколько горбушек хлеба, немного сухих фиг, горсть оливок. Монетки ей перепадают нечасто, точно у людей, которые ее слушают, карманы изнутри зашиты. Но она ест все, что ей дают, жует медленно, словно старая коза. Ну а воду, чтобы пропихнуть эту грубую пищу в глотку, берет в фонтанах на площадях. Этого ей никто не запрещает. Даже жандармы.

У меня не были ни белого платья, ни воскового венка из флердоранжа, ни перевязанного лентой букета, ни золотого кольца. Когда у тебя денег ровно столько, чтобы кое-как свести концы и концами, тут уж не до дорогостоящих обычаев. Без этого обходишься. Мы заплатили за церковь и за священника, за службу и чтение эпистолы, за оглашение. И так достаточно накладно. Тут уж надо думать не об обычаях, а как бы поэкономнее. Я не посылала уведомительных писем о свадьбе, не было ни свадебного пира, ни поздравлений друзей после венчания. Но я обрела Педро Паучу. Он и был моим свадебным платьем, моим венком из флердоранжа, моим перевязанным лентой букетом цветов, моим пиром. Он сторицей заменил мне уведомительные письма, напечатанные золотыми буквами, которые возвестили бы всем, что Ана, маленькая, безвестная Ана, выходит замуж за своего мужчину.

Как видите, никакой любовной истории. Я хочу сказать, ни на одной сосне на холме не были нацарапаны в сердечке из смолы наши переплетенные инициалы. Когда я думаю о нашей тайной связи с Педро, о наших встречах под сенью сосновой рощи, где он разыгрывал из себя спящего красавца, а я – разбуженную красавицу, я всего лишь вспоминаю свои грезы, которые, чем чаще посещали меня, тем прочнее вписывались в мою память как воспоминание. Нет. Не было никакой любовной истории. Не было каменной стены, за которой мы прятались от взгляда луны, не слышала я слов: «Я люблю тебя!», и мой голос не отвечал: «Я люблю тебя!» Я не испытывала мучительной тревоги, представляя себе, как во время страстного поцелуя его охватывает желание, и тем более не думала о том, как во сне его преследует вид моей груди. Мы все познали сразу, все открылось нам сразу в постели моих родителей, простыни которой в тот день были увлажены их предсмертным потом и нашим потом жизни. Я хранила эти простыни в ящике комода девять месяцев, не стирая, и в день, когда родился мой первенец, завернула в них его. В ту пору я думала, что жизнь продолжается новыми жизнями, всеми жизнями, которые приходят в мир от нашей жизни.