Агустин Гомес-Аркос - Ана Пауча

– Я не стану его писать. Я уже давно поссорилась с добрым боженькой. Я хочу сказать – со злым богом.

– Но бог – не католик, дочь моя!

Ана Пауча смотрит на слепые глаза своего собеседника, на его улыбку, обнажающую в его склоченной бороде желтые, словно известковые зубы. И ничего не говорит.

Калека продолжает:

– Бедная и грязная старуха, да к тому же еще и невежественная! Нечего сказать, хороша вдохновительница моих лирических песен!

Он заставляет свою гитару рыдать. Лицемерно рыдать.

– Ты права. Никогда не пиши слово католик. Никогда не произноси его. Испепели его в сердце своем! Задуши его! Выбрось из своих снов! Только тогда ты начнешь жить. Ты ведь хочешь жить, не правда ли?

– Нет.

– Ана-нет, кончится тем, что я рассорюсь с тобой!

– А мне наплевать! – кричит Ана Пауча. (Эхо подхватывает ее слова, одевает их в гранит.) – И потом, все, что ты сейчас сказал, я уже сделала. Давным-давно.

Несколько минут они молчат, позволяя солнцу потихоньку поджаривать себя.

– Кто живет на небесах?

– Орлы. Вoроны, – твердым голосом перечисляет Ана Пауча.

– Вот как! Добрый боженька нашел себе идеальных заместителей! – балагурит калека.

– Ты хочешь, чтобы я написала вoроны и орлы?

– Не утруждай себя. Теперь ты грамотная женщина. И ты видишь – я счастлив этим!

Ана Пауча громко смеется. Смеется неожиданно свободным смехом, который родился у моря, прежним смехом, который жил в ней еще в те времена, когда ее грудь была неиссякаемым источником смеха. С ее глаз спала пелена, наследство ее собаки. Теперь это ее собственные глаза. Наконец-то. Она смотрит. Она видит.

– Небо, наверно, голубое? – тихо спрашивает слепой тоном ребенка, желающего воочию увидеть доброго (или злого) джинна, который часто является ему в его сказочных снах.

– Голубое, как море.

Молчание.

– Тебе его не хватает, моря…

– Его больше нет.

– Зачем ты пустилась в этот путь, Ана Пауча?

– Чтобы умереть.

– Ничего себе ответ!

– Иного у меня нет.

– А твой сын?

– Это одно и то же.

– Ана, Ана!..

Гитара тоже умирает, издав в агонии последние аккорды.

– Ана Пауча, мне хотелось бы, чтобы ты описала мне крест и храм. Если можно, поточнее. Я уже давно ищу глаза, которые могли бы помочь мне увидеть это… это чудо – как говорят, просто невиданное.

Его смиренные тон поражает старую женщину. Она с удивлением смотрит на его невыразительное лицо, на нем явно читается тревога. Она предпочла бы не рассказывать о том, что видят ее глаза, но если он настаивает… Должно быть, у него есть причины.

– Крест такой же высокий, как полет воронов. Как орлиный полет. Это высоченный камень, он вздымается к самому небу. Намертво стоит.

– Цинично?

– Я не знаю такого слова.

– Неважно. Продолжай.

– Распятия на нем нет. Просто один крест. Голый.

– Крест-шпага, всаженный в землю после победы. Крест силы.

Ана Пауча некоторое время размышляет.

– Да. Все так, как ты говоришь. Кажется, будто он упал с высоты и с силой вонзился в землю, будто его катапультой запустили.

– Ты попала в самую точку, славная моя Ана.

Она молчит. Она пристально смотрит на крест, огромная тень которого черным пятном покрывает каменистую долину. Словно плотная туча геометрической формы, упорно стоящая между планетой и ее солнцем. Кажется, что эта тень хочет поглотить весь земной шар. Ана Пауча знала, что земля круглая, но вот что представляется ей странным в этой тени: она распростерлась на все четыре стороны света и для нее не существует ни естественных преград, ни каменистых холмов, ни сосновой рощи, ни птиц, ни ящериц, ни множество потаенных уголков сьерры, невидимых Ане Пауче. А этот несущий тьма крест она видит, он протянулся до самых дальних ущелий, где прячется солнце, и загораживает его лучи, отчего кажется, будто солнце погасло. Огромная каменная птица, которую гигантская тень делает еще больше.

– Так продолжай же, боже мой! Дай мне увидеть! Разве ты еще не заметила, что я слепой?

Ана Пауча продолжает молчать, несмотря на беспокойство калеки. Она не умеет выразить словами свои чувства… И вдруг выпаливает:

– Мне холодно. От этого креста веет зимой.

Гитара соглашается. Но под этой тенью любая музыка теряет свою душу. И леденеет. И умирает. Слепой прижимает гитару к груди, как бы желая вдохнуть в нее жизнь. Но она продолжает молчать и, похоже, сегодня уже не воскреснет.

– А храм?

– Он тоже из камня. Высеченный в камне, загнанный в камень, сплошной камень: камни-стены, камни-окна, камень окружает, опоясывает, вбирает в себя высокую, окованную бронзой дверь, украшенную фигурами святых. Мы с тобой как два муравья, затерявшихся на эспланаде. Даже в бескрайней пустыне я не чувствовала себя такой ничтожной.