Агустин Гомес-Аркос - Ана Пауча

– Ты не отвечаешь, Ана Пауча? Тебя удивляет, что я знаю твое имя? Ты сама мне сказала его. Я же не рылся в твоей голове.

Он, верно, провидец, думает Ана. Есть же люди, что вдруг говорят те слова, которые ты только собираешься произнести.

– Мое имя и впрямь Ана Пауча, все верно, – осмотрительно признается она. – Но я никогда тебе его не говорила. Это уж точно. У меня всегда была хорошая память.

– И все-таки ты сказала его мне, – настаивает он. – Сказала, сама того не желая. Во сне.

– Ты видел меня во сне?

– Ты сама во сне говоришь! В полный голос! Когда ты засыпаешь, думая, что все вокруг тебя тоже уснет, ты твердишь: «Меня зовут Ана Пауча. Меня зовут не Ана-нет». Словно хочешь кому-то что-то доказать. Кому-то, кто у тебя, если я правильно понял по твоему тону, в печенках сидит.

Поджав губы Ана Пауча возражает:

– Уж я-то знаю, что не говорила тебе своего имени. Уверена в этом. Ты украл его. Я хочу сказать… ты узнал его как-то иначе.

Калека хохочет, ему насмешлива вторит гитара.

– Это было бы не первое воровство в моей жизни. Можешь подать на меня жалобу. Чтобы защитить себя, я скажу, что узнал твое имя на благотворительном празднике, где ты была провозглашена королевой бедняков всей страны. Бедной и грязной.

Он хохочет еще громче, представляя себе, как крадет имя. Он небось еще песнь про это сочинит, думает Ана Пауча.

– Я вовсе не жалуюсь, что иду в компании с особой, которая путешествует инкогнито. В этом есть даже свое очарование. Кажется, будто у тебя много спутниц: богатая наследница, которая помогает тебе преодолеть рытвину, благородная принцесса, которая кладет тебе на лоб холодный компресс, мать, которая умоляет тебя не говорить слишком много, чтобы ты не раскашлялся…

– Ты болтаешь глупости! – смягчаясь, произносит Ана Пауча.

– …или смерть, которая ведет тебя к смерти.

– Хватит. Прошу тебя.

Он умолкает. Наступает тишина, которую не осмеливается нарушить даже гитара.

Вокруг них тихие сосновые рощи нижней Кастилии. Орлиное небо. Каменистая почва. Тайна огня, ревниво хранимая планетой и ее солнцем. Их обоюдная тайна. Пустынный пейзаж.

– Мало мы с тобой зарабатывает денег, Ана Пауча. Нужно, чтобы они звенели, как церковный колокол во время пожара!

– Что должно звенеть, как церковный колокол во время пожара? – спрашивает старая Ана неожиданно воинственным голосом.

– Монеты в твоей плошке, когда ты собираешь пожертвования. Деньги идут к деньгам. Мы могли бы позволить себе небольшую передышку в одном позолоченном городке, я знаю такой, он там севернее. Тебе это пришлось бы по душе?

– Те, кто тебя слушает, сами нищи, без гроша. Что ты хочешь, чтобы я там делала?

– Мне не нравится твой смиренный тон. Бедняки – люди великодушные. Разве ты не знала этого? Никогда не слышала, что у бедных отзывчивые сердца?

– Но только не на твои истории. Да, они плачут. И не заставляют себя просить. Но сунуть руку в карман – это дело иное.

– Скажи сразу, что им не нравятся мои песни!

– Нравиться-то нравятся… Но…

– Ты предпочитаешь протягивать руку богачам на паперти церквей? Признайся!

Ана Пауча молчит. Взрыв смеха, прерываемый приступом кашля. Глаза Аны Паучи увлажняются, будто от нежданно хлынувшего дождя.

Сменяющие одна другую кастильские деревни с домами, словно придавленные одинаковыми шиферными крышами и с побеленными известкой стенами, деревни, которые романская или готическая церковь делают еще более заурядными, более бедными, встречают их с подозрением. На окраине на них свирепо набрасываются собаки и дети, собаки лают, дети вопят, собаки кусаются, дети закидывают их камнями. Для защиты Ане Пауче пришлось обзавестись березовой палкой, похожей на палку слепого, которого она ведет. Затем их ждет встреча с местным жандармом, он холодно говорит им, что нищенство запрещено, и предлагает покинуть деревню.

Ана Пауча во весь голос кричит, что они не нищие, они вовсе не попрошайничают, бог сохранил их от этого, они поют… Уж не думают ли в этой деревне, что у обездоленных людей нет гордости? Калека согласно кивает, раскрыв от удивления рот. Откуда взялся у нее этот неожиданный пыл? Жандарм, явно успокоенный, спрашивает:

– Потомственные комедианты?

– Да, сеньор, – гордо отвечает самозваная актриса, не понимая, о чем идет речь.

Им повезло. Телевидение еще не добралось до этой деревни, затерявшейся в сьерре. В будущем году возможно… Жандарм дает им разрешение, но при условии, что выступление будет на деревенской площади.