Агустин Гомес-Аркос - Ана Пауча

Ане становится грустно. Как-то вдруг. Она, привыкшая говорить только самые необходимые слова, уже подготовила для своей собаки длинное повествование о тоскливом одиночестве жизни, которая угасла прежде, чем увидела свет. Она даже решила пойти дальше и преградить дорогу смерти, нарисовать долгую и увлекательную дорогу славы, которая ждала эту несостоявшуюся жизнь. Она представляла себе, как говорит своей собаке что-то вроде того: «Этот малютка будет есть хлеба, сколько пожелает, он всегда будет светиться радостью, у него будут дети, и дети его детей, и, когда придет пора он сможет – я клянусь тебе в этом! – выбрать себе место для могилы, землю, где он найдет вечный покой, кусок мрамора, который его прикроет, дерево, что осенит его своей тенью. Он будет свободен, вот! Ни бог, ни человек не смогут заступить ему дорогу!»

Ана-одинокая. Она моет ноги в грязной теплой воде – она, Ана-нет, привыкшая к соленой морской воде! – и прижимает к животу узелок, где хранится сдобный, очень сладкий хлебец с миндалем и анисом (пирожное, сказала бы она). Но в одиночестве, даже в разгар палящего лета она не может согреться. И тогда она понимает, что это душа у нее оледенела. Уже давно.

Собака в конце концов возвращается. В свете угасающего огня можно различить ее понурую голову. Мокрая, грязная, собака смотрит на старую женщину своим невидящем глазом и, похоже, понимает, что та не прочь еще что-нибудь поесть. Словно окаменев, Ана Пауча согнулась над своим неразлучным узелком и дрожит. Кусок черного хлеба лежит рядом с нею на обломке кирпича. Собака смотрит на него. И не улыбается.

Она выходит на минутку и возвращается с утопленным щенком в зубах, раздувшимся, белым, как молочный поросенок. Наверно, выловила его в болоте. Она кладет щенка к ногам Аны-нет. И даже хвостом не виляет. Она как бы говорит Ане: «Вот, возьми, поешь немного мяса».

Старая женщина сидит неподвижно. На глаза ее навертывается слезы, а она-то думала, что они у нее уже иссякли. Она смотрит на собаку, голова которой, словно отражение в воде, то вытягивается в ширину, то сжимается, как бы по воле переменчивых приливов и отливов. Она не знала, что ее собака собирается ощениться. Или это чужой щенок?

Подружка Аны-нет принимается тихонько грызть утопленного щенка. Покорно. Словно через силу. Нужно жить.

Через несколько дней, когда Ана Пауча, как и каждый день, шла в морг, собаку у нее на глазах изловили муниципальные стражники и увели на пункт сбора бездомных собак.

Закончив работу, Ана Пауча отправляется в мэрию, просит вернуть ей собаку. Есть ли у вас ошейник для собаки с вашей фамилией и адресом, поводок, справка о прививке? Нет. Есть ли у вас семьдесят две песеты (в эту сумму входят и налоговые марки), чтобы ее выкупить? Нет.

В таком случае…

Поскольку она имеет к собаке какое-то отношение, ей разрешают присутствовать при законной экзекуции. Вот и ее собака, словно в карантине, на дне пустого бассейна размером в один квадратный метр. На середине высоты бассейн перекрыт железной решеткой, чтобы собака не смогла убежать. В том случае, если у нее, бедной старушки, достанет на это сил. Они смотрят друг на друга. Приветствуя свою приятельницу, собака виляет хвостом, Ана, поборов отчаяние, вымучивает на своем лице улыбку.

Служитель в синей форме – верно, важная птица, думает Ана-нет, – величественным жестом подает знак. Вода течет, журча, как ручей, устремляется на дно бассейна, медленно наполняет его. Оба собачьих глаза, и пораженный бельмом и здоровый, смотрят в одну точку, словно молят о жизни. Сантиметр за сантиметром вода поднимается. Собака теряет под ногами опору, едва-едва перебирает усталыми лапами, пытается плыть. Каждая секунда чуточку приближает ее к хозяйке. Тяжело дыша, она не спускает с нее глаз, просовывает голову между прутьями решетки. Вода, этот прозрачный палач, поднимается неторопливо, как бы сознавая силу своего психологического воздействия. Она уже покрывает решетку. Над водой видна только собачья морда. Ана Пауча тоже неотрывно смотрит на нее. Собака пытается вдохнуть последний глоток воздуха, последнюю порцию кислорода, она вовсю работает лапами, борется с этим текущим врагом, который поглощает ее, покрывает своим колышущимся зеркалом. Она задыхается, яростно бьется о решетку, вскидывая над водой лапы. Потом, как бы одурманенная сном, успокаивается и, будто опавший лист, опускается на дно бассейна. Перед глазами Аны Паучи все еще стоит ее взгляд.