Себастьян Фолкс - Парижское эхо

О Ханан, кроме того, что она была дочерью «черноногого» француза и алжирки, я знал совсем немного: чуть старше моего отца, она родила меня, когда ей было около тридцати пяти. В какой-то момент я уверился, что в Париже, пока она была молодой, с ней что-то случилось, какая-то душевная травма, но я понятия не имел, какая именно. Я думал, может, ее травили или как-то еще преследовали – ведь она была наполовину алжиркой. Но история продолжала оставаться загадкой. Порой я думал, что все это – просто домыслы, и, вероятно, никакого отношения к реальности они не имеют. И все же где-то на подкорке, в потаенных уголках памяти, у меня засела идея: с ее матерью, то есть с моей бабушкой, произошел какой-то несчастный случай, с которого все и началось. Возможно, именно оттуда – от смерти родителя – и тянулись корни ее предполагаемой травмы.

Как бы то ни было, я почему-то верил, что Клемане поможет мне во всем разобраться. Беда была лишь в том, что все мои походы на рю де л’Экспозисьон, вне зависимости от времени суток, заканчивались провалом: каждый раз на входе меня встречал замок. Я довольно долго прожил в Париже и теперь знал наверняка: в понедельник почти все закрыто. Мало того, два дня до этого – все тоже закрыто, из-за христианских выходных. Рядом с квартирой Ханны на Бют-о-Кай было одно «семейное» бистро. Так вот, работали они лишь в «офисные часы», то есть со вторника по пятницу, хотя вокруг не было ни одного офиса, а следовательно, ни одного голодного офисного работника. В субботу все «семьи», очевидно, устраивались по домам и благополучно сидели там до самого вторника.

Однажды я изловчился и пришел к ателье часов в десять утра. На входе мне встретился какой-то мужчина: затворив за собой дверь, он стал вешать на нее замок.

– Еще откроетесь? – спросил я.

– Нет. Сегодня же четверг. – В его голосе слышалось недоумение, словно я один не знал, как все устроено по четвергам.

И все же я не сдавался. Напротив, из-за всех этих трудностей я только сильнее хотел увидеть Клемане.

У Ханны на рю Мишель все шло своим чередом. Моя хозяйка придерживалась четкого расписания: около девяти уходила на работу и возвращалась во второй половине дня, ближе к вечеру. Благодаря такому постоянству я сумел распланировать посещения ванной комнаты так, чтобы в это время ее не было дома. Принадлежности для бритья я каждый раз уносил к себе, а потом проверял, чтобы нигде в гостиной не осталось моих вещей. Вообще-то брился я только раз в два дня, чтобы отделаться от назойливого черного пятна на верхней губе, из-за которого чуть раньше, к своему огромному удивлению, увидел себя бородатым в окне поезда.

Закрывшись в ванной, я, как правило, подолгу смотрелся в зеркало. Мне хотелось как-то себя удивить или застать врасплох, чтобы понять, каким мое лицо видят окружающие. Пару раз мне почти удалось полностью отделиться от собственного отражения – нечто подобное случилось дома, когда со мной вдруг заговорил другой Тарик. В его глазах мне чудилось будущее великого человека. Если бы только и другие смогли заметить то же самое, они бы сразу поняли, каким глубоким, одухотворенным и во всех смыслах выдающимся был этот парень. Не человек, а настоящее сокровище, которым нужно восхищаться каждую секунду его скоропостижного и ослепительно яркого пребывания на земле. Я взъерошивал волосы и медленно приглаживал их водой. Однажды я даже попробовал накраситься тушью, которую Ханна оставила на краю раковины.

Несколько раз я осмотрел шкафчик своей хозяйки в надежде хоть что-то о ней узнать. Конечно, я не рассчитывал найти таблетки для экстренной контрацепции или вибратор. Это было бы чересчур. Но сразу пять бальзамов для губ? Откуда у женщин этот пунктик? И ведь Лейла была такой же. У меня самого губы, кажется, потрескались лишь однажды – всего раз за всю мою жизнь.

Когда я шел по Сен-Дени в «Панаму», или обратно домой через Тольбиак, или в подземный кинотеатр на «Шатле – Ле-Аль», я порой начинал сомневаться, что это нормально – смотреть на незнакомых девушек так, как это делал я. По крайней мере раз в день я встречал какую-нибудь женщину в возрасте от семнадцати до сорока лет, к которой чувствовал непреодолимое влечение. Правда, не такое сильное, как к той девушке у «Сталинграда», скользившей по ступенькам в коротком платье, серых колготках и с сумочкой через плечо. Если бы я жил в нормальном мире, я бы на ней уже женился. С Клемане все обстояло иначе: в той встрече ощущалось нечто судьбоносное, если можно так выразиться. И тем не менее, если какая-нибудь женщина ловила мой взгляд, я расстраивался, потому что знал наверняка: она чувствовала то же самое. В поезде (а такое, как правило, случалось именно в метро) мне часто хотелось подойти к какой-нибудь девушке и сказать: «Дорогая Натали/Сюзанна/Брижжит, давай сойдем на следующей станции, купим чего-нибудь на ужин и отправимся к тебе домой. Давай не будем притворяться. Ты же знаешь, что я прав. Ты ведь тоже не хочешь потратить жизнь впустую. Пойдем скорее, вино за мной».