Денис Драгунский - Соседская девочка

Один рассказывает:

– Я ее сильно любил. На все был готов. Все бросить и уйти к ней. Я ей три раза делал предложение, и ни в какую. Хотя вроде бы любила. Ну, так. Иногда. В перерывах между мужьями. У меня с ней, ты будешь смеяться, почти ничего не было. Несколько раз. Четыре, если точно, и я всё помню. Каждый разик во всех подробностях, от и до, буквально… Сейчас иногда видимся. Вот честное слово: сердце бьется, когда я ее жду и вижу, как она к столику подходит. Видимся, как ты понимаешь, в кафе. В полгода раз. Подходит она, значит, к столику, на ходу пальто снимая… Страшная злая тетка. А я смотрю и обмираю от любви. Кошмар.

– Жалеешь? – спрашивает собеседник.

– О чем?

– Что не женился на ней. В смысле, что она тебе отказала.

– Ты что! Мы бы уже сто раз развелись и ненавидели друг друга.

– Почему?!

– Страшная злая тетка, я же сказал! Я бы не выдержал. Убежал бы. Или она бы меня прогнала. А так – я ее люблю. И она меня, кажется. Я счастлив. Давай-ка… Там осталось? Хоп. Как раз. Ну, ура! За что пьем?

– За счастье!

– За него, за него…

Два старика разговаривают в кафе за соседним столиком.

Один спрашивает:

– У вас на курсе училась такая Мариночка Лакситович, помнишь?

– Да, да. Конечно! Помню прекрасно. Какая красивая была девочка. Чудо просто, – романтически вздыхает второй. – Ангел. Редко такие лица бывают. И вообще такие девочки. Даже тогда редко были. А теперь – вообще таких нету. А ты-то откуда ее помнишь?

– Эх, мне ли не помнить… – так же элегически вздыхает первый.

– У тебя с ней что, роман был?

– Ну, – загадочно улыбается тот, – некоторым образом. Небольшой, но миленький романчик…

– Хм, – собеседник меняет тон. – Вообще-то она была, мягко говоря, доступная девушка. Давала практически всем. Хорошенькая, да. Но – давалка, страшное дело!

Дело было в 1930-е годы.

Какое-то собрание Академии наук.

В перерыве, в фойе зала заседаний, сидят и беседуют три великих востоковеда, три академика: китаевед Василий Алексеев, буддолог Федор Щербатской и арабист Игнатий Крачковский.

К ним подбегает какой-то младший коллега и спрашивает:

– Вот тут проходил такой человек в сером костюме… Видели?

– В сером костюме? – отвечает Алексеев. – Это как-то очень общо.

– Ну вы же его знаете! – настаивает подошедший. – Такой активный, назойливый…

– Активный, назойливый? – говорит Щербатской. – Нет, это все-таки слишком общо.

– Игнатий Юлианович! – обращается человек к Крачковскому, понизив голос. – Да его все знают! Такой стукач, доносчик!

– Стукач и доносчик? – поднимает брови Крачковский. – Ну нет, это уже чересчур общо!

Эту историю мне рассказала преподавательница новогреческого языка в МГИМО Марина Львовна Рытова. Передаю от первого лица.

«Первое ответственное задание: лететь в Грецию переводчицей при Микояне. Прилетаем. Встреча у трапа самолета. Какие-то чины встречают, почетный караул. И вдруг из толпы встречающих выбегает девочка лет пяти, подбегает к Микояну, протягивает букетик и начинает что-то говорить по-гречески. Но то ли на каком-то диалекте, то ли как-то по-детски искажая слова – но, в общем, я ничего не могу понять. Ну, какие-то предлоги разве что. Не за что зацепиться. Стою в полном отчаянии и молчу. Микоян говорит:

– Ну, переводи, ты что? – на “ты”, потому что я совсем молодая была.

Я собралась с духом и говорю:

– Анастас Иванович! Извините меня! То ли у меня от перелета что-то с головой случилось, то ли девочка на каком-то диалекте говорит, но я, извините, ничего не понимаю… Увольняйте.

А он засмеялся:

– Молодец! Все правильно! Она по-армянски говорит! А я уже испугался, что ты сейчас начнешь сочинять: привет от греческих детей и все такое прочее… Вот тогда бы пришлось увольнять».

В этой истории прекрасно всё…

Давным-давно, в начале 1980-х, моей соученице Оле Савельевой позвонила знакомая. Она сказала, что один известный дирижер собирается сыграть со своим оркестром «Реквием» Верди. И что он, человек вдумчивый и добросовестный, захотел увидеть перевод латинского текста; если надобно, то и с комментариями. Чтобы понимать смысл того, что будет петься. Очень правильно, кстати.

Оля, разумеется, согласилась помочь.