Денис Драгунский - Соседская девочка

– Ты мне очень нравишься. Но я давно знаю и уважаю твоего мужа. И еще, прости меня, я люблю свою жену.

– А я их ненавижу! Обоих! И своего мужа, и твою жену!

– За что?

– За то, что они мешают нам быть вместе. Но я с ними разберусь!

КДР – это «Кровавый Дамский Роман». Хочу написать книгу, где женщины убивают мужей и соперниц. Но навряд ли смогу. Мне не хватает внутренней свободы, чтобы писать вот так:

«Леокадия неслышно вышла из-за портьеры и невольно залюбовалась роскошным телом Аглаи, которая спала обнаженной, раскинувшись на резной ампирной кровати с крылатыми золочеными сфинксами вместо ножек. Грудь Аглаи вздымалась, ее ресницы вздрагивали. Наверное, она видела сладостный сон. Наверное, как раз в этот миг ей снился Филипп, его нежные и могучие ласки. Бедра Аглаи раздвинулись, ее лоно затрепетало. Леокадия подошла на два шага ближе, усмехнулась и подумала, что через секунду это прекрасное, пышущее негой тело, ласкать которое мечтали сотни мужчин, – оно превратится в остывающий труп, который потом брезгливо нарядят и спрячут в узкий деревянный ящик. А эти вожделевшие его мужчины скучной чередой, сухо кланяясь и отводя глаза, пройдут мимо него во время траурной церемонии… Леокадия облизнула пересохшие губы, достала из-за корсажа дамасский кинжал, наметила точку – родинку над левой грудью – и, скользнув пантерой к постели, взмахнула тускло блеснувшим лезвием…»

Конечно, можно постараться.

Но я боюсь, что вот две-три странички смогу так написать, а потом, против собственной воли, начну подпускать серьёзу. Философии, морали, искусства, политики. Реалистического пейзажа. Социальной достоверности.

И всё развалится к черту. Внутренней свободы нет у меня, я же говорю.

Одна замечательная русская-советская писательница говорила – лично мне говорила (хотя, может быть, она то же самое кому-то еще говорила или даже где-то публиковала; однако мне она это говорила на прогулке по дачным аллейкам):

«Для кого я пишу? Я пишу для несчастных, бедных, замученных личными неудачами женщин, по большей части одиноких. Вот представь себе такую женщину: ей за тридцать, но до пятидесяти. У нее был неудачный опыт интимной жизни: то ли она выгнала мужа-изменника или мужа-бестолочь, так и не родив ребенка; то ли она была любовницей какого-то женатого мужика, который морочил ей голову до тех пор, пока то ли сам не сдох, то ли ее не бросил из-за морщинок или лишнего веса, который она набрала от тоски, которую так хорошо заесть сдобной булкой со сладким чаем. У нее тяжелый опыт общения с родителями: мама и папа ее жалеют, но и презирают как неудачницу. У нее нет социальных ресурсов, то есть хороших верных и сильных друзей. Она работает на скромной должности, у нее нет служебно-карьерных перспектив, потому что она не кандидат наук, не “общественница” ( sic! это было еще в советское время) и, как я сказала раньше, у нее нет поддержки влиятельных друзей. Она мало зарабатывает. Работает инженером в какой-нибудь дурацкой конторе: “Мосстроймеханизация-5”. Живет в Сукине-Выкине в однокомнатной квартире на пятом этаже хрущевки. Таких женщин очень много! Достаточно, чтобы проглотить тиражи моих книг. И вот, мой дорогой, – продолжала эта замечательная писательница, – эта женщина возвращается домой с работы. От работы до метро 20 минут пешком или три остановки на автобусе. На метро ехать на другой конец Москвы. Если она работает в Алтуфьеве, то живет непременно в Ясеневе, и наоборот. От метро до дома – еще три остановки, и потом через дворы пешком. Но надо еще зайти в магазин за продуктами. Наконец, обессиленная всей этой тяжкой бессмыслицей, она возвращается домой, снимает свою неновую курточку и разношенные сапоги, сует в холодильник купленную еду, что-то готовит, пьет чай, умывается и ложится в постель.

Зажигает лампу у кровати и – И БЕРЕТ С ТУМБОЧКИ МОЮ КНИГУ И ПОГРУЖАЕТСЯ В МИР МЕЧТЫ…

Потому что в моих книгах описаны вот такие бедные, бестолковые, несчастные женщины – к которым в конце концов приходит счастье. Прежде всего любовь!»

И это принесло и до сих пор приносит писательнице успех.

Двое мужчин в ресторане. Оба за сорок, но до пятидесяти. Ну, или побольше, в ресторанном полумраке не видно.

Подвыпили. Пьяная искренность старых друзей.