Анастасия Алейникова - Колебания

Долгое время ни сожаление, ни недовольство не беспокоили Лизу, а история, оставленная в прошлом, оставалась, нетронутая, там; но теперь, после прочтения главы, все преимущества, от которых Лиза тогда отказалась, предстали вдруг в таком ослепительном сиянии и блеске, что она не могла смотреть. Всё — и ужины на набережных в Италии, и вино на летних верандах Москвы, и просмотр старых фильмов в вип-залах кинотеатров, и дорогая косметика, и неторопливые разговоры о красоте поэзии, музыки, живописи — все эти картинки, усилием воли спрятанные от внутреннего взора, вырвались теперь, торжествуя, и закружились, закружили ей голову сверкающим вихрем. Прочитав «Историю», во всей полноте Лиза увидела вдруг подтверждение тому, что она — девушка удивительная, и тогда несправедливость жизни, которая требовала от неё учёбы, работы и терпеливого отношения к дорожному знаку на стене комнаты, показалась невыносимой. Но даже и эта ненависть к себе же самой за принятое тогда решение ни на секунду не отрицала Лизиной совершенности, — разумеется, она оставила Холмикова лишь оттого, что в её чистом и любящем сердце не оказалось места для обмана и сделок; она сумела выбрать любовь; этим Лиза тайно гордилась и в самые даже тяжёлые минуты отчаяния и разочарования. Однако много сильнее этой гордости была разъедающая мысль о награде, о справделивой награде за такую честность и жертвенность, главное — об отсутствии этой награды.

Мысли же о Яне, о прошлом, которое — казалось — связывало их, о нелепости и невероятности настоящего, о непредсказуемости будущего, мрачной тенью ложились поверх всех прочих; Лиза смутно уже начинала задумываться о том, каким будет для неё следующий день в Университете, нужно ли ей сохранять молчание, — но эти мысли были пока безмерно далеки от того, чтобы по-настоящему занимать Лизу; грядущий день казался ей отдалённым на целую бесконечность, — а тот момент, когда раздастся звонок и Лера сожмёт её в объятиях, был почему-то ещё дальше.

Снег за окнами продолжал падать тихо и невесомо, а посреди него висели в воздухе светлячки отражённой незанавешенными стёклами люстры. Разговор не складывался. Лиза начинала говорить что-то и умолкала тут же; казалось, она также почти и не слушала Леру, а только пила вино, периодически задумчиво покачивая бокал в руке и рассматривая, как мерцает в нём рубиновый свет.

Лера же, в первые несколько минут и внимания не обратившая на молчаливую усталость Лизы, вскоре и сама притихла, присматриваясь. Осторожно она стала рассказывать сперва о картинах на выставке, посещённой ею днём, не решаясь напрямую спросить, в чём всё дело.

Но Лизина молчаливость была энтропией. Мир рассыпáлся вокруг неё — для каждого, кто оказывался рядом в редкие те минуты. Смолкали любые шутки, истории, песни. Ничего не выходило, не складывалось.

Так же смолкла и Лера, и выдержала длительную ещё паузу, прежде чем задала всё-таки свой вопрос.

Лиза не сразу взглянула на неё, по-прежнему захваченная мерцанием в бокале рубиновых бликов, а затем молча встала, ушла в комнату и вернулась с книгой.

Она положила её на стол перед Лерой, села на место и продолжила рассматривать красноватые огоньки.

Лера растерянно посмотрела на книгу; она прочла имя автора и название, невольно заглянула на первую страницу, где были сведения об издательстве и годе выпуска; затем, поглядывая на по-прежнему безразлично молчавшую Лизу, открыла оглавление. Наконец решила, уже обо всём догадываясь, спросить, кто же автор, но Лиза вдруг произнесла:

— Это Яна, да, это она. Она написала.

В наступившей тишине отдалённые гудки автомобилей смешались с тиканьем часов; снег по-прежнему падал за окнами и, казалось, пошёл лишь сильнее. Лера медлила с ответом. После бесконечного дня способность её к восприятию информации должна была притупиться, но то, что она узнала, не являлось обыкновенной новостью. Лера обратилась ко всем своим воспоминаниям и не нашла среди связанных с Яной, — Лиза рассказывала о ней неоднократно, — ни одного упоминания о книге, которую бы Яна писала или собиралась писать; как нечто неразрывно связанное с Лериным представлением об Университете, ей сразу вспомнился Холмиков, — и картинка — странная, неловкая — стала постепенно вырисовываться.

Лера произнесла нерешительно:

— Мне кажется, или ты узнала об этом случайно?

Лиза кивнула, горько как-то усмехнувшись, и потянулась за сигаретами. Закурив, она будто ощутила вдруг силы преодолеть первоначальное оцепенение и чуждую ей молчаливость, — и тогда стала постепенно рассказывать Лере обо всех событиях того дня. Заговорив же, она более не чувствовала себя беззащитной, бессильной перед ужасами жизни, — она знала, что справится с ними, и с каждым её словом невидимые чудовища таяли и уменьшались.