Анастасия Алейникова - Колебания

Следовало теперь раскрыть книгу на той странице, где начиналась глава, невозможная глава, где лежала по-прежнему закладка-открытка с изображением жука… Лиза прикоснулась к обложке, провела по ней пальцами. Кожа ощутила гладкость, но не скользящую, а немного с шероховатостью…

Яна, знавшая о ней всё, Яна, четыре года бывшая другом , — эта мысль не давала вздохнуть, будто бы сдавливала горло; и однако вслед за этой мыслью неизбежно являлась другая: есть книга, и там написали о ней, о её истории , написал человек ей близкий, — всё это походило на большую интригу, всё это требовало внимания, переживания, вздохов и возгласов, оно разжигало любопытство, играло с воображением и путало чувства.

Всё то, что случается обыкновенно с женщинами при просмотре мелодрам или ужасов, стало происходить с Лизой постепенно, по мере того, как, раскрыв книгу, она стала углубляться в текст — и в свои воспоминания. Глава настойчиво, ужасающе правдоподобно описывала всё, что хранилось в Лизиной памяти, тем самым как бы одновременно и стирая её воспоминания, и оживляя их; в воображении Лизы создалась как бы тройная копия: когда-то давно, осенью и зимой, творилась сама история — оригинал; Лиза запомнила её — и воспоминания стали копией; теперь же, переданные в устной форме когда-то Яне, они оказались на бумаге, несколько изменившись из-за впечатлений самой Яны — и стали копией копии; но когда Лиза прочитала историю, — она вновь отразилась у неё в сознании, и тогда всё, что она сама помнила, перемешалось с впечатлениями о прочитанном, и история реальная была уже не отделима от книжной, хотя последняя и соответствовала жизни почти во всём; но она всё равно была вроде как искажённое отражение; таким образом создалась ещё одна копия, и Лиза уже не могла отличить, являются ли кадры, проплывающие перед её внутренним взором, картинками, нарисованными главой, или же они — её живая память.

Если бы Лиза имела привычку задумываться о подобных метаморфозах, возможных в тех областях, где реальность граничит с вымыслом, где литература отталкивается от фактов, где факты перестают ими быть, становясь выдумкой, она удивилась бы, улыбнулась бы тому, насколько сюрреалистично происходящее с ней. Но Лиза не имела такой привычки — подобные рассуждения и мысли привычны тем, кто вообще, так или иначе, имеет склонность к науке, к исследованиям; Лиза же никогда не обдумывала сложных парадоксов, пусть и связанных только с литературой, — для неё и это казалось запутанным, надуманным и излишним. Она любила лишь сам процесс чтения и все те чувства, которые при этом возникали в её душе, но привычка некоторых думать и рассуждать обо всём прочитанном научными терминами казалась Лизе смешной и нелепой и вызывала раздражение, если того же вдруг требовали от неё. Всё, на что иногда у неё хватало сил, было сопоставить некоторые произведения, сходные по тематике, или вспомнить о крупном историческом событии, которое побудило автора к написанию произведения. Путешествие же вглубь истории пугало её; все цифры сливались для Лизы в один бесконечный ряд, имена царей, королей, князей и всевозможных государственных деятелей казались одинаковыми, а слова, кончавшиеся на «-изм», представлялись бессмысленным сочетанием букв.

Она прочитала «Историю» так, как если бы была не студенткой филологического факультета, а обыкновенным человеком, любящим книги. Лиза никогда не стала бы размышлять, насколько хорошо или плохо, с точки зрения литературоведения, удалось Яне выстроить композицию, раскрыть характеры главных героев, передать мысль. Она только со смесью того же изумления и нежелания верить заметила, какие ей встретились в тексте поэтичные описания, удачные обороты — и отчего-то в этом было неожиданно что-то досадное… Читая, Лиза наперёд знала каждое слово, — все воспоминания поднялись в ней, зашевелились, вступили в диалог с отражавшимися в сознании образами; она знала, что скажет и сделает персонаж-Холмиков и что сделает персонаж-Лиза; она знала, чем «История» закончится; она помнила наизусть каждую шутку, запомненную, очевидно, и Яной; она вновь оказалась в тех днях, которые навсегда остались в далёком прошлом; в тех московских улицах, которые были младше современных на два года, в тех секундах, когда такси мчалось по ним и в окне гасло небо — именно так, как больше оно никогда уже не погаснет за всю историю человечества; она вновь была моложе на два года и, готовая улететь, столько в ней было лёгкости и чувства, что и жизнь, и она сама удивительно, утончённо прекрасны, шла по коридорам Старого гуманитарного корпуса, не замечая его убожества; она вновь говорила о поэзии, слушала джаз, мечтала о летней Венеции, выходила из такси, придерживая шубу; всё это стало разрастаться вокруг неё, возникать из-под земли, вырисовываться в воздухе, удивительно правдивое, — и всё-таки это не было реальной жизнью, и персонаж книги неуловимо отличался от самой Лизы, и Холмиков был не настоящим. И она, не желавшая даже слушать о странной границе между художественностью и фактом, всё равно чувствовала это.