Анастасия Алейникова - Колебания

Геннадий Юрьевич Фатин, и без того по прошествии первой же недели уволивший Максима, не поставив его даже в известность, немало удивился, когда раздался звонок. Услышав же возбуждённый, торжественный и даже угрожающий несколько тон Максима, Фатин зашёлся от хохота, едва повесив трубку.

— Вот же болван! «Я ухожу!..»

— Т-ш-ш, помолчи, помолчи! — тут же осекла его жена, смотревшая вечернюю передачу о массовой драке в селе Пожухлое.

И Фатин действительно смолк, развеселённый звонком и в этом приподнятом расположении духа не желающий даже спорить.

Уволить сотрудника? И вправду, что может быть чудесней; разве что в клочья порвать и выкинуть текст, разве что, пожалуй, увидеть, как переполняется урна, или, нет, нет, увидеть, как она вновь опустела, как все эти клочки, наполнявшие её, исчезли бесследно! И всё же — уволить сотрудника. О, благостное, преображающее душу чувство! Вот — был он, числился и показывался на глаза, каждый день ведь показывался — а теперь уж не покажется больше. И платить ему более не требуется, и… О, но придётся же нанимать на его место нового! Разве не так? Так, Геннадий Юрьевич, так, только мы наймём теперь совсем уже тихого, чтобы совсем молчал, а то ведь гляди, что удумал: своевольно уйти на каникулы, а потом ещё позвонить и этим своим восторженным тоном: «Я ухожу!» Здесь Фатин вновь расхохотался, не выдержав, за что тут же был снова обруган женой.

На следующий день, в настроении всё таком же приподнятом и даже несколько улучшившемся — благодаря глубокому крепкому сну, не омрачённому видениями о недостижимых богатствах, и на редкость ясной, почти безветренной погоде — Фатин перебегал дорогу на зелёный свет, начавший уже усиленно мигать.

В его воображении строились и сменяли друг друга всевозможные планы по реорганизации бизнеса. Теперь он обдумывал, а не уволить ли вновь и всех прочих сотрудников? Не нанять ли новых, коль эти не в полной мере оправдывают его надежды? Да, пожалуй, что можно и было бы весьма хорошо и приятно; а не продать ли одному интересующемуся лицу всё это никчемное разваливающееся дельце, издательство, то есть? А там предлагают ведь, что, мол, юридически он останется полноправным владельцем, и как бы продажи и не было; то есть и бизнес у него сохранится, и денег прибавится, и… Словом, отменно. А пожалуй, что и можно продать; но надо ж всё-таки ещё поразмыслить — а вдруг упустил чего? А что, если поинтереснее возможность представится? Нет, усмехнулся Фатин, не с дураком связались! Уж я своего не упущу. Будьте спокойны!

Глухой и сиплый лай прервал его размышления.

Обернувшись, Фатин, проходивший в тот момент через сквер, увидел собаку.

Поражающе, неправдоподобно худая, так что и не ясно было, как она может ещё стоять на жалких своих четырёх лапах; её светлая шерсть торчала клочьями, то там, то здесь прерываемая ранами и болячками, а по бокам точно гуляли волны — это поднимались и опускались рёбра, это дыхание становилось заметным. Фатин замер, столь неожиданным оказалось это жуткое видение, ворвавшееся в его мечты и грёзы; он глядел на собаку, походившую скорее на чудище, и на его лице медленно проявлялась гримаса отвращения и испуга.

— Уав, х… гх… уав… — вновь что-то проговорила на своём собака, так же в упор глядя на Фатина.

На секунду он усомнился даже, что она настоящая; казалось, собака очутилась случайно посреди московского сквера, выбравшись если не из преисподней, то, по крайней мере, из кинопавильона, в котором снимали очередную какую-то жуть.

Фатин между тем не мог и пошевелиться. Он не сознавал до конца, что испытывает, но однако тело будто не слушалось его, и вместо того, чтобы развернуться и уйти прочь, он продолжал стоять и глазеть на собаку.

Уродство притягивает взгляд, гипнотизирует, не позволяет отвлечься.

— Уав, — повторила тварь, будто осмысленно говорила о чём-то, чего-то просила или даже настойчиво требовала.

— Ч… Чего тебе? — невольно спросил вдруг Фатин, сам себе изумившись и поспешно обернувшись кругом в испуге; но сквер был пуст.

Вновь последовал тот же самый сиплый ответ, а затем собака сделала пару шагов навстречу Фатину.

— Уйди, уйди, пошла прочь!.. — заспешил он, отмахиваясь руками и отступая назад. — Чего, чего тебе, уходи!

Собака замерла, взглянув на него коротко и блеснув чёрным влажным глазом. Она остановилась, сделав те пару шагов, и, увидев, как на неё машут, послушно присела, и опустила морду. Одно её ухо было изорвано, как тряпичный лоскут, и теперь повисло, ещё сильнее бросаясь в глаза.