Анастасия Алейникова - Колебания

Всё — к любви.

Лёгкий ли это путь?

Электронный календарь на маленьком круглом столике, стоящем справа от постели, показывал одиннадцатое апреля. Солнце лилось в окно косыми лучами и, проходя сквозь старые тюлевые занавески, рисовало узоры на полу. Через приоткрытую форточку прохладный ветер шевелил эти занавески, отчего узоры оживали и двигались. Стрелки часов замерли на десяти часах. Во всей квартире стояла совершенная тишина.

Максим глубоко вздохнул во сне и чему-то рассмеялся. Он пошевелился, смял одеяло и резко открыл глаза, в первую секунду не понимая, где находится. Он сел в постели, и, когда память, а вместе с ней и способность анализировать собственные ощущения, вернулись к нему, он понял, что что-то было не так, как прежде. Максим прислушался, оглядел комнату.

Впервые за целый месяц ему показалось, что толстая стеклянная стена будто уменьшилась на несколько метров. Холодная толща мутной воды, давящая со всех сторон и отделяющая его от привычного мира, оставшегося далеко-далеко наверху мерцающим светлым пятном, стала вдруг как-то чище, теплее, словно давление упало и Максим мог уже грести наверх, и пласты воды под его руками раздвигались намного легче. Казалось, кто-то вынул у него из ушей вату, пока он спал. Максим оглядел комнату, и впервые его ощущения были похожи на те, почти забытые, обыкновенные и простые, какие были, как ему казалось, когда-то давно. Ощущения были нормальными, такими, как бывают у всякого человека, когда он просыпается утром у себя в постели. Максим сидел, смотрел по сторонам и не в силах был этому поверить. Чёрная точка страха шевелилась в его душе при мысли о том, что всё снова может провалиться в ватную пропасть. Максим старался не двигаться, не допускать ни одной лишней мысли, чтобы всё снова не покрылось густым туманом и не отдалилось. Он сидел десять минут, пятнадцать и полчаса — но ничто не проваливалось обратно в пропасть. Стеклянная стена, наоборот, казалось, лишь уменьшается с каждой секундой, и наконец Максим вынужден был встать из-за усиливающегося чувства голода. Он был ещё очень слаб, бледен, будто человек, перенёсший тяжёлую операцию. Когда он встал, голова у него закружилась, и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Его мысли были совсем тихими и чистыми, он был так пуст, как бывает пустым и бесконечным апрельское небо после дождя; ни следа тёмных и извилистых размышлений, хитрых пугающих догадок, холодных и липких вопросов, — будто всё смылось водой. Но как, из-за чего это случилось, Максим не понимал.

Он прошёл на кухню и включил чайник, осторожно попытавшись вспомнить вчерашний вечер. И тогда вновь вдруг у него закружилась голова и сбилось дыхание, и он снова придержался за стену, а потом с трудом сделал несколько шагов и опустился на стул, оказавшись таким образом рядом с окном. Глубоко дыша, Максим выглянул в это окно, приподняв занавеску рукой, и устремил взгляд на далёкое синее небо, удивительно яркое и глубокое, будто нарисованное, и на соседние дома, в окнах которых солнце играло бликами, разбиваясь на тысячи осколков. И так, сидя у окна и наполняя взгляд синевой неба, Максим стал вспоминать вчерашний вечер и день так подробно, как мог.

«Господи, что было вчера!» — подумал он, не поверив собственным воспоминаниям. Прежде всего он вспомнил, что накануне вечером внезапно начался сильный снегопад, и говорили, будто он затянется над Москвой на несколько дней. Но вот же: солнце сияет, небо совсем безоблачно, будто зимы и вовсе не было никогда. Но что успело случиться в этот снегопад!..

Чайник давно уже закипел, но Максим сидел всё так же неподвижно, смотрел в окно и вспоминал вчерашний вечер так сосредоточенно и с таким удивлением, будто он был много лет назад.

Десятого апреля, в седьмом часу, вся квартира была погружена в сумерки, а Максим даже не зажигал лампу. Он ходил по комнате, от окна и до двери, иногда садился на диван, всё думая о чём-то, и в какой-то момент ему вдруг стало настолько тесно, жарко, невыносимо и ужасно в собственном бездействии, что он, всё ещё находясь в ватной пропасти, решил сделать то, что интуитивно угадывалось им как единственно верное и необходимое. Все мучительные недели, если не всю мучительную жизнь, что-то боролось в его душе, пробивалось, отказывалось умирать, задавленное и забытое. Наконец оно словно пробилось, словно сумело, наконец, завладеть всей душой Максима и всеми его помыслами, и оно стало направлять их — а теперь они нуждались в направлении более чем когда-либо.