Анастасия Алейникова - Колебания

Внезапно послышался Холмикову страшный грохот, и всё утонуло в облаке пыли. Холмиков стоял теперь в самом центре облака и всей грудью вдыхал эту пыль, вдыхал и выдыхал, и так сладостно и легко не дышалось ему ещё никогда прежде. Он был будто бы рыбой, брошенной, наконец, в воду спустя бесконечность секунд, проведённых на суше. Он вдыхал эту пыль и смотрел, видел сквозь неё. Прямо перед ним складывался карточным домиком, рушился этаж за этажом Старый гуманитарный корпус, рушился вместе со всеми, кто записывал в толстые разноцветные тетради целые тысячи умных слов, терминов и наименований, дат и фамилий. Рушился вместе со всеми, кто искал в лабиринтах библиотеки старые тома толкового словаря. Рушился с грохотом, стоном и скрежетом, погребая под обломками всех, кто сидел за исписанными партами и стоял у старых выцветших досок.

Как он был счастлив!..

Машина вдруг резко остановилась, и Холмиков, вздрогнув, взглянул в окно. Увиденное там показалось ему отчего-то уморительным, смешным нестерпимо, и, расплачиваясь с водителем, он давил в себе душащий его смех.

***

По прошествии двух часов Холмиков вышел на заснеженную улицу, где ранее остановилось такси, обернулся и оглядел здание за спиной. «Las Flores», включившее уже подсветку, несмотря на то, что зимнему дню оставалось до сумерек ещё полчаса, всё светилось желтовато-белым, ярким и одновременно мягким каким-то светом: и изящная надпись на вывеске, и незанавешенные большие окна, и два фонарика у самого входа. Это сияние сквозь густо падающий снег было прекрасно, утонченно-прекрасно, невесомо. Отвернувшись, Холмиков вновь почувствовал, как смех наполняет его, каждую клеточку, раздувается в нём и душит. Тогда, отвернувшись, он не стал более глядеть на цветочный ресторан и, опустив голову, зашагал прочь от него, вдоль по улице, быстро и уверенно, не замечая прохожих-теней и машин, несущихся мимо. В его правой руке была зажата книга.

«Я не знала, Саша…, — звенела и плыла перед ним по воздуху однообразная, простенькая и чем-то прелестная мелодия. — Я не знала, я правда…»

«Я не знала, Саша…, — всё повторялся и повторялся один и тот же мотив. — Я не знала, я правда…»

Холмиков вдруг, точно устал слушать это, остановился посреди улицы и достал телефон.

«Я не знала, Саша…» — несколько прикосновений к экрану, синенькие кружочки, ряд голубоватых цифр. — «Я не знала…», — белый прямоугольник и в нём — красная надпись. — «Я не знала, Са…», — одно лёгкое нажатие, стихающая мелодия, — «Заблокировать контакт».

Холмиков зашагал дальше. Вдруг — новая мелодия, теперь более тихая, удивлённая, грустная. «Я никогда тебя так не звала, я не считала таким…» Холмиков вновь остановился, прислушиваясь. Мелькнула перед глазами открытка и изображённый на ней большой ярко-раскрашенный жук. «Я не знала, я потеряла друга… Я ехала в такси, когда нашла её в сумке, я видела это впервые в жизни, и, прочитав, стала тут же звонить тебе… Я никогда тебя так не звала… — робкий и умоляющий взгляд небесно-голубых глаз. — Я благодарна тебе за всё… Не стоит и говорить о прошлом, но те дни — вероятно, лучшее, что было со мной за всю мою жизнь. А эта жизнь, Саша, теперь так сильно пугает меня… Я что-то ищу и пытаюсь выбрать, чувствую такую ответственность за собственное будущее, какой никогда не чувствовала. Остаётся полгода — а дальше безумие, неизвестность… Я понимаю, что именно теперь нужно делать хотя бы маленькие шажки, что уже пора — но я всё пытаюсь решить, в какую же сторону…»

Он ускорил шаг, продуваемый усиливающимся ветром и засыпаемый снегом. Красным ласковым светом над уходящей вниз серой лестницей горела большая «М», и Холмиков скрылся в подземных ходах и тоннелях, а мучающая душу мелодия постепенно стихла, заглушённая гулом и грохотом.

***

Пейзажи, похожие на размытые водой тёмные карандашные наброски, медленно проплывали, покачиваясь, за окнами. Людская масса уплотнилась и вжалась в стены электрички, следующей до станции Комариная, и Холмиков вжался бы так же, не зайди он в вагон за двадцать минут до отправления.

Он опоздал на экспресс. Двери его сошлись плавно, с тихим шипением, прямо перед подбегающим Холмиковым, и серебристый состав легко заскользил по блестящим рельсам в направлении области, незаметно набирая скорость с каждой секундой.

Холмиков, сверившись с расписанием на табло, нашёл подтверждение отвратительной догадке: следующий экспресс отправлялся лишь через полтора часа. Однако через двадцать минут до станции Комариная шла обыкновенная электричка — со всеми остановками. Желая только скорее попасть домой, Холмиков не находил в себе сил ожидать полтора часа, даже если и в зале повышенного комфорта. Скрепя сердце, в мрачной решимости он повернулся к табло спиной и направился в противоположную сторону.