Анастасия Алейникова - Колебания

Выйдя из аудитории в узкий, полупустой коридор десятого этажа, Холмиков раздражённо спустился вниз, рывком распахнул дверь, вышел из корпуса и свернул вправо, к автомобильной дороге.

Проходя через калитку в ограждении, определявшем границы Университетской территории, Холмиков чуть-чуть не задел плечом какую-то женщину, так что она едва успела увернуться, что-то воскликнув. Холмиков даже не расслышал этого, уже оставив женщину позади, сделав всего несколько шагов и дёрнув дверцу первого оказавшегося рядом такси.

— На Таганскую, дом семь!

Такси двинулось с места, и Холмиков на заднем сиденье откинулся на спинку, тяжело дыша. После разговора с Яной ему нестерпимо захотелось получить обратно книгу. Он не знал ещё, что собирается делать с ней, а только забрать её было необходимо. За окнами такси мелькали здания и блики фар, а Холмиков точно в полузабытьи напряжённо думал о чём-то. Сотни странных, диковинных каких-то идей и планов кружились перед ним, сменяя друг друга. Вдруг ему стало казаться, что он заболевает; механическим движением он дотронулся даже до лба.

В другую секунду ему внезапно представилось, как он стоит посреди маленькой залитой белым зимним светом аудитории на десятом этаже, и пыль кружится, поднявшаяся оттого, что с грохотом рухнула старая парта; низкая деревянная дверь плотно закрыта, а Яна, прижатая плотно к холодной стене, дрожит и извивается, пока его руки в тугое кольцо сжимаются на её горле, давят его, давят, и она хрипит, а потом враз вся как-то обмякает, тяжелеет, и тогда он резко разжимает руки, и она падает на пол, и остаётся лежать там в неестественной, нелепой до неловкого смеха позе.

Машина вильнула вправо, и Холмикова встряхнуло на заднем сиденье, подбросило слегка, и видение рассеялось, исчезло бесследно из памяти, и на его место пришло следующее. Теперь Холмиков видел её, очаровательную, словно сияющую каким-то неуловимым кристальным светом, невинную девочку-ангела, со светлым каре, спадающим на лоб, одетую в тонкое чёрное платье; он сидел напротив, сидел напротив неё за каким-то столиком, за очередным, точно таким же, как и сотни столиков до того, в каком-то кафе, ресторане, баре, на уютной летней веранде или в полумраке зала, за окнами которого Москву заносило снегом, и наблюдал. Он смотрел спокойно и мягко улыбаясь, как она делает глоток, как несутся вверх пузырьки искрящегося золотистого шампанского, как тоненькая ручка ставит бокал на стол, и как через несколько секунд пропадает вдруг улыбка, стекленеет взгляд, останавливается несмолкающая весёлая речь о чём-то бессмысленном и прекрасном, и вот на хорошеньком личике появляется такое по-детски испуганное, удивлённое выражение, и вот она подносит ручку к тонкой шее, прикасается к горлу — инстинктивное, неосознанное действие, жизнь, не сдающаяся до самого конца, обман убеждения, что неподвластное нам мы контролируем; ей кажется, эта ручка у горла остановит странный и страшный процесс, происходящий в нём, — но процесс глубже, он уже в самой крови, в мозгу, и когда она понимает это — о, эти небесно-голубые глаза! Бедная, бедная маленькая Лиза… Но будь благодарна! Теперь ты непременно уже станешь ангелом, тем ангелом, которым ты никогда не была и никогда бы не стала.

Но вот — всё покрывается рябью, дрожит, вновь рассыпается. И вдруг — перед ним большой, ярко-освещённый праздничный зал, ряды кресел, и все они заполнены тысячами людей, и ни одного нет пустующего кресла. Он делает вдох — и микрофон, находящийся так близко от его лица, издает этот звук — тот самый, звенящий и гулкий, и тогда он обхватывает микрофон рукой, кашлянув несколько робко и нервно, как и полагается человеку, стоящему перед многотысячной толпой, — и затем стихает шум в освещённом зале, и гаснет свет, — и тогда он начинает говорить… Он говорит долго, о, как он счастлив наконец говорить! Он благодарит их, благодарит всех, каждого отдельного человека, сидящего в зале, и всех, кого нет там, он чувствует, как слёзы подступают близко-близко и вот-вот грозятся потечь по щекам. И зал рукоплещет, и он видит — люди в зале также не могут сдержать слез, и когда он заканчивает говорить, то слышит выкрикиваемые ими слова благодарности, а затем сотни вспышек ослепляют его, и возникает вдруг рядом охранник и ещё какие-то люди, и он уходит с ними, — а золотой кружок с выгравированным на нём мужским профилем всё ещё стоит у него перед глазами… Золотой кружок на мягкой бархатистой подушечке…