Анастасия Алейникова - Колебания

Холмиков, также подойдя к стенду, поспешил объяснить:

— Это будет на следующей неделе, в пятницу. Я лично знаком с лектором и могу заверить, что этот человек знает своё дело. Знаете, что подразумевает собой это поэтичное название? Лекция — или, возможно, правильнее сказать, разговор — будет одновременно о нескольких вещах: о нашем сознании, которое меняется, о музыке, о поэзии… Впрочем, не буду раскрывать всех карт, но настоятельно советую вам прийти. Я буду присутствовать в качестве ведущего, хотя теория литературы имеет весьма опосредованное отношение к этому; текстами песен, называя их поэзией, интересуется у нас совсем другая кафедра, как вам наверняка известно, и всё же выбрали почему-то меня, — Холмиков вновь улыбался, неторопливо рассказывая Яне о лекции. Она подумала — акт первый, сцена первая в его понимании завершены — хотя и неожиданно; теперь он импровизирует — столь же мастерски, столь же уверенно. На какую-то секунду она почувствовала вдруг даже нечто, похожее на тепло от присутствия рядом давно знакомого человека, который ничуть не меняется; и Яна совсем не хотела, чтобы это неожиданное чувство вновь сменилось тем, какое было у неё всего несколько минут назад. Поэтому она сказала:

— И не надоело им?.. То есть, говорить об этом. Если это то, о чём я думаю… Хип-хоп, поэзия — об этом рассказывали даже по новостям… Это уже просто смешно. Но, с другой стороны, — хотя бы что-то происходит ещё на нашем факультете…

— Понимаете, Яна, филологический факультет — вроде жирафа…

Яна не сдержала улыбку.

— Это правда, и я знаю, что многие не придут даже на эту лекцию, потому что — до сих пор — одна лишь мысль о том, что популярно сейчас, вызывает у них смех.

— Хорошо всё, что талантливо, — с готовностью подхватил Холмиков. — Я всегда знал, что вы понимаете это. Думаю, — продолжил он, взглянув ей в глаза, — из вас и вправду мог бы выйти писатель… Но только вот опиши вы даже этих самых людей — ничего бы не поменялось, — он помолчал, а затем, так же глядя Яне в глаза, произнёс более тихо, но совершенно отчётливо: — Вы ни на кого не смогли бы повлиять, что бы ни написали.

Яна непроизвольно сжала рукой угол стола, около которого стояла, что не ускользнуло от Холмикова, который смотрел на неё, улыбаясь как бы сочувственно и понимающе. Она перехватила его взгляд и ответила, стараясь, чтобы её голос звучал по-прежнему спокойно:

— Тот, кто пишет, не имеет цели повлиять на что-либо, он пишет, потому что мучается, не может не высказать, не изобразить то, что видел и чувствовал… И если впоследствии написанное влияет на людей, то лишь благодаря этой искренности и откровенности… И потому, что читатели узнают себя и видят неприглядную правду. Люди, даже далекие от теории литературы, понимают это…

— Возьмите вашу папку, Яна, — быстро сказал вдруг Холмиков, — и не оставляйте то, что пишете, — особенно, если это дипломная работа, — в неподходящих для того местах…

Он бросил папку на стол и так же быстро вышел из аудитории, оставив Яну, не успевшую что-либо ответить, одну.

В совершенном смятении она посмотрела ему вслед, а затем, огибая полупустой стенд, подошла к большому окну. С бесконечной высоты непрерывно падал снег, стирая и небо, и горизонт, и землю, окутывая всё сплошной облачной пеленой. Казалось, корпус оторвался от земли и плывёт сквозь снежные ветры высоко в облаках как гигантский призрачный корабль. Всё виделось искаженным, придуманным, будто бы чьей-то странной фантазией. Снегопад затянулся над Москвой, распластался над всей её площадью белой тенью, заполнил все улицы и парки, будто туман, погружая людей в непроглядное царство белизны, превращая их в маленьких потерянных мальчиков и девочек, всматривающихся вдаль, но ничего не видящих. Зима стирала отличия и путала адреса, всё казалось одинаковым, словно пространство было заколдовано, а время сбивалось, замедлялось и останавливалось, и везде был лишь один и тот же бесконечный снегопад. Приглушённое освещение в аудитории много способствовало тому, что Яна, загипнотизированная равномерным падением снега за окнами, не смогла даже думать о разговоре с Холмиковым; взгляд, устремленный вдаль и не находящий там преград, не находящий ничего, кроме белизны и мельтешения, рассеивался среди мелькавших хлопьев, и мысли Яны, вопреки её собственным ожиданиям, мгновенно стали пустыми, медленными. Если бы кто-то мог видеть её в тот момент, то удивился бы, каким особенно ясным, даже умиротворённым было её лицо, освещённое бледным зимним светом. В аудитории стояла тишина такая же, как и в душе у Яны, а снегопад, идущий с самого утра, лишь усиливался.