Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

– У вас кошмарный вид, – шепнула я Шэю.

– Когда меня вздернут, вид будет еще хуже, – прошептал он в ответ.

– Нам надо поговорить. О том, что вы рассказали отцу Майклу…

Но закончить фразу я не успела, потому что судья вызвал Гордона Гринлифа для произнесения заключительного слова.

Гордон тяжело поднялся:

– Ваша честь, данное дело – пустая трата времени членов суда, а также средств штата. Шэй Борн – приговоренный преступник, совершивший двойное убийство. Он совершил самое гнусное преступление в истории штата Нью-Гэмпшир.

Я взглянула на Шэя из-под полуопущенных ресниц. Если его слова – правда, если он видел, как насилуют Элизабет, то оба убийства становятся самозащитой и были совершены по неосторожности. Когда он был осужден, тесты ДНК не были еще распространены. Возможно ли, что сохранился какой-нибудь обрывок ковра или обивки дивана и тест подтвердит рассказ Шэя?

– Он исчерпал все правовые меры на всех уровнях, – продолжал Гордон. – Штат, первый округ, Верховный суд. А теперь он отчаянно пытается продлить себе жизнь, подавая фальшивый иск, утверждающий, что он исповедует какую-то фальшивую религию. Он добивается, чтобы штат Нью-Гэмпшир и его налогоплательщики соорудили ему специальную виселицу, что позволило бы ему подарить свое сердце семье жертвы – людям, к которым он внезапно воспылал чувствами. Он определенно не испытывал этих чувств в тот день, когда убил Курта и Элизабет Нилон.

Разумеется, маловероятно, что появятся новые улики. К настоящему времени даже нижнее белье, найденное в его кармане, пропало или было отдано Джун Нилон. Следователи считают, что это дело было закрыто одиннадцать лет назад. А все свидетели умерли на месте преступления, за исключением самого Шэя.

– Да, существует закон, защищающий свободу вероисповедания заключенных, – сказал Гринлиф. – Согласно этому закону, евреи-заключенные могут носить в тюрьме кипы, а мусульмане – поститься во время Рамадана. Комиссар Департамента исправительных учреждений во исполнение федерального закона всегда принимает во внимание религиозную деятельность. Но говорить, что этот человек, который не способен контролировать свои эмоции в зале суда, который не может даже вспомнить название своей религии, во исполнение федерального закона заслуживает казни каким-то особым образом, – совершенно неправильно и не предусмотрено нашей системой правосудия.

Как только Гринлиф сел, судебный пристав передал мне записку. Заглянув в нее, я глубоко вдохнула.

– Миз Блум? – поторопил меня судья.

– Сто двадцать долларов, – начала я. – Знаете, что можно купить на сто двадцать долларов? Можно купить на распродаже отличную пару туфель «Стюарт Вайцман». Можно купить два билета на игру «Брюинз». Можно накормить голодающую семью из Африки. Можно купить контракт на сотовый. Или вы можете помочь человеку обрести спасение – и спасти умирающего ребенка. – Я встала. – Шэй Борн не просит свободы. Он не просит отмены приговора. Он лишь просит, чтобы ему позволили умереть в соответствии с его религиозными убеждениями. И мы знаем, что Америка стоит за право исповедовать собственную религию, даже если человек умирает в тюрьме штата.

Я направилась в сторону мест для публики:

– Люди продолжают стекаться в эту страну благодаря свободе вероисповедания. Они знают, что в Америке им не станут говорить, каким должен быть Бог. Их не станут убеждать, что есть только одна правильная вера и что их вера неправильная. Они хотят свободно говорить о религии и хотят задавать вопросы. Эти права были фундаментом Америки четыреста лет назад и в наши дни остаются ее фундаментом. Вот почему в этой стране Мадонна может устраивать шоу на распятии, а «Код да Винчи» был бестселлером. Вот почему даже после одиннадцатого сентября в Америке процветает свобода вероисповедания.

Вновь повернувшись к судье, я постаралась выложиться до конца:

– Ваша честь, мы не просим вас разрушить стену между Церковью и государством, вынося решение в пользу Шэя Борна. Мы лишь хотим исполнения закона – того закона, который дает Шэю Борну право исповедовать свою религию даже в тюрьме, если только государство не заинтересовано в запрещении этого. Единственный государственный интерес, который может обозначить штат, – это сто двадцать долларов и ожидание в течение пары месяцев. – Я вернулась к своему месту и скользнула на него. – Какова цена жизни и души по сравнению с двумя месяцами и ста двадцатью долларами?